Прости, если сможешь

      Ноги и руки дрожат, зубы отстукивают в бешеном ритме, хотя на улице даже не холодно. Страшно поднять глаза, ведь куда ни глянь — наткнешься на свирепый взгляд, гримасу отвращения, прочтешь по губам какое-нибудь грязное оскорбление. Кто-то даже отвернется, потому что ему слишком противно смотреть.       У Вэриана связаны руки. Ветхой веревкой, совсем не туго, запястья почти не натирает. Видимо, человеку, который связывал его, настолько неприятна эта рутина, что он затянул абы как, лишь поскорее отойти от очернившего себя мальчика, истощавшего собой смрад, который обычно исходит от преступников и изгоев общества. Самое ужасное — Вэриан тоже чувствовал этот запах. А потому не пытался освободить руки, наоборот — зажимал веревку между пальцами, чтобы она случайно не соскользнула вниз. Мало ли на что он способен, если его ничего не будет сдерживать. Мало ли какой зверь внутри вновь почувствует власть над телом, которое ничего не сковывает.       И даже несмотря на полное осознание справедливости положения, в котором он находится, Вэриану плохо. Ноги еле-еле передвигаются, с противным звуком шаркая по земле, приближая мальчика к эшафоту на другом конце коридора из возмущенно вопящей толпы. К горлу подступает тошнота, а к глазам слезы. Если бы наука была в силах создать машину времени, Вэриан бы отдал все, чтобы ее изобрести и воспользоваться. Исправить прошлые ошибки, ведь он совсем не злодей, каким теперь его все видят. Но, увы, наука могущественна, но не всесильна, а потому остался лишь один способ ответить за ошибки — расплатиться.       Палач в черном плаще все ближе. Его массивные руки сжимают остро наточенную секиру, которая едва ли через минуту измажется алым — и страдания юного алхимика окончатся, долг будет возвращен, все почувствуют облегчение. Этой мыслью получилось приказать ногам двигаться быстрее, пусть и дрожь во всем теле усилилась, заставляя буквально вздрагивать и колотиться. Крики и вой толпы, время от времени летящие в хрупкое тело мальчика камни, выбивающиеся из человеческого месива руки, тянущиеся схватиться и вырвать клок растрепанных волос, со временем утихали, точнее, у Вэриана получалось абстрагироваться. Скоро конец, скоро искупление и бесконечная тишина. Больше не будет оскорблений, прожигающих взглядов, больше не будет чувства вины. Больше ничего не будет сжирать Вэриана ни снаружи, ни внутри.       Одна ступень, вторая. Последняя. Наконец Вэриан осмелился поднять глаза, чтобы заглянуть под капюшон и напоследок увидеть лицо того, кто освободит его, кто совершит финальный штрих в искуплении и порадует все королевство. Но смешанные страх с воодушевлением от скорого конца скомкались и взорвались где-то внутри в миг, когда Вэриан глазами поймал взгляд палача — взгляд своего отца.       Тот невозмутимо продолжал ждать, пока мелкий преступник преодолеет последнюю ступень и положит свою голову на каменный стол, обнажив шею. Но Вэриан замер на месте. Звуки внезапно вернулись, летящие в него камни невыносимо больно царапали кожу, ноги подкосились, заставив мальчика упасть на колени, потерять равновесие и скатиться на несколько ступеней вниз. Но взгляд алхимика вцепился в лицо Квирина мертвой хваткой. И тысячью лезвиями пронзали осуждение, пренебрежение и разочарование, что читались в родных глазах.       Не выдерживая, Вэриан закричал, как только мог, используя жалкие остатки своих сил, но за гомоном толпы не слышит своего голоса. Он продирается сквозь шум, когда все вокруг затихает, образ отца расплывается от застилающей взор пелены слез.       И теперь, слыша свой хриплый крик и чувствуя вкус затекающих в открытый рот соленых ручьев, Вэриан просыпается.       — Все в порядке? — громко спросил Квирин где-то снаружи. Похоже, вопль мальчика просочился через приоткрытое окно.       — Да, пап, просто кошмар, — ответил Вэриан, судорожно ощупывая себя, особенно запястья, которые будто все еще чувствовали веревку, пытаясь удостовериться, что окончательно вернулся в реальность. Снова этот кошмар.       Он не помнит, как оказался в своей постели, последнее воспоминание — стол, заваленный чертежами, и поплывший от переутомления взгляд. Похоже, отец снова застал его спящим в неподобающем месте и перенес в спальню. Сердце сжалось до боли. Заботливые руки отца не держали секиру, они держали хрупкое тело уставшего мальчика и обеспечили комфортный сон. Это был сон, просто сон.       Стрелка часов близилась к полудню, и заметив это, Вэриан вскочил, быстро привел себя в порядок, плеснул водой в лицо, скорчившись от резкого холода, оделся и сломя голову понесся на встречу к принцессе. Вот уже около месяца он каждый день проводит либо во дворце, либо неподалеку, выполняя рабочие или — если повезет — научные поручения, помогая Короне и жителям приобретать еще более прекрасный вид и лучшие условия.       Алхимик бежал со всех ног, хотя Рапунцель никогда не ругала Вэриана за опоздания, наоборот, каждый раз приветствовала его очень тепло и благодарила, что он пришел, и так же тепло прощалась, когда солнце уже спускалось к горизонту, окрашивая небо в малиново-оранжевый, объявляя конец рабочего дня. Спрашивала, не сильно ли он устал, не хотел бы он отдохнуть, остаться переночевать, чтобы не идти в одиночку на ночь глядя, и крепко обнимала, говоря «До завтра». И всегда, всегда улыбалась.       Словно это не Вэриан полгода назад угрожал ее семье и друзьям, будто не он чуть ни разрушил Корону, будто не его кинули за решетку как государственного преступника. Это казалось чертовски несправедливым. Иногда хотелось выпалить в лицо «Почему ты меня не ненавидишь?», но он сдерживал себя, словно боялся, что любое напоминание о прошлом разрушит эту прекрасную иллюзию доброты и гармонии.       Дорога до дворца всегда была испытанием, которое он проходил лишь ради того, чтобы встретиться с Рапунцель — единственной, в чей доброжелательный взгляд он верил. Пока же длинноволосая спасительница не появлялась в поле зрения — Вэриан чувствовал, как в его спине и затылке образуются дыры от сверлящих злобных взглядов. И каждый раз он чувствовал себя почти также, как в этом сне, куда он попадал каждую ночь (от чего все больше боялся засыпать). И непривычно было не чувствовать веревку на запястьях, и странно было не видеть приближающийся эшафот с возвышающимся на нем палачом в черном плаще.       — Как ты себя чувствуешь? — после привычного приветствия, Рапунцель положила изящные ладони на плечи Вэриана, заглянув ему в покрасневшее лицо.       — Х-хорошо, — неловко выдохнул он, улыбнувшись и переведя взгляд куда-то в сторону.       — Если тебя что-то беспокоит, ты же знаешь, что всегда можешь поделиться со мной, верно? — сквозь невообразимо мягкий тон и ласковый голос принцессы, Вэриан учуял таки серьезность и нешуточную обеспокоенность.       Она не должна волноваться о ком-то вроде него.       — Да, знаю, обязательно — все так же не глядя в глаза собеседницы, ответил Вэриан, не веря собственной убедительности. — Что мне нужно делать сегодня?       Мальчик затараторил, надеясь сбить эту сгустившуюся в воздухе неловкость, в которой четко читалось какая-то недомолвка.       — Я ночью дорабатывал чертежи для того самого аппарата, который мог бы поставлять жителям Короны горячую воду. Правда, я их забыл, но я все помню, могу сейчас же по памяти сделать новый, либо же сбегать домой за ними, я быстро. Потом объясню принцип работы, увидишь, в этот раз я все продумал, — он уже порывался развернуться и побежать обратно за чертежами, но вдруг ласковая ладонь переместилась с его плеча на запястье и сжала неожиданно сильно, но все так же заботливо и мягко.       — Это потрясающе, Вэриан, но, думаю, подождет до завтра, — Рапунцель подняла руки над головой, плавно развела их, встав в торжественную позу. — Сегодня я хочу, чтобы ты побыл моей фрейлиной.       — Чт… что?       — Или фрейлины-мальчики называются не так?.. Ох, мне еще столько всего нужно изучить, — она засмеялась, и солнце словно засветило ярче, играя бликами в ее волосах. — Пойдем.       Рапунцель снова обвила пальцами тонкое запястье алхимика, и он про себя проклял свою привычку носить перчатки, не снимая. Очень хотелось почувствовать кожей, как что-то касается его рук, кроме ветхой веревки. Но тут же заткнул свои мысли замечанием, что он не заслужил.       Не в силах противиться, Вэриан следовал за принцессой куда-то вглубь дворца, пряча взгляд, когда кто-либо из придворных встречался на пути. В какой-то момент он и вовсе закрыл глаза, чтобы не было и риска случайно увидеть кого-то, кто его ненавидит. Он шел, слушая шаги принцессы, доверяя ей.       — Ты спишь? — засмеялась Рапунцель, остановившись.       Вэриан, покраснев сильнее, вздрогнул и резко открыл глаза. Его взору предстала светлая комната, обстановкой и разрисованными стенами подсказывающая, что это покои самой принцессы.       — Нет, я просто… — он не знал, как закончить, даже не пытался. Рассматривал комнату, причудливые росписи повсюду, затем недоуменно посмотрел на Рапунцель.       — Я бы не удивилась, если бы спал, ты выглядишь… не очень, — она заправила прядь за ухо. — Сколько ты спал сегодня?       — Не знаю, часов пять, может быть?       — Может быть?       — Или четыре…       — Вэриан?       — Или три, честное слово, принцесса, я не считал, — увидев, как улыбка медленно сползает с лица Рапунцель, алхимик спохватился и нервно усмехнулся. — Я не в ту сторону говорил, надо было увеличивать часы, да?       Рапунцель села на пуф напротив ростового зеркала и жестом пригласила мальчика подойти.       — Что мне нужно сделать? — с каждым шагом Вэриан ощущал все сильнее давление атмосферы на своих плечах. Он не хотел, чтобы принцесса переставала улыбаться, не хотел создавать неприятности или неловкость. Но несмотря на отсутствие улыбки на лице, глаза Рапунцель по-прежнему оставались чистыми, светлыми и искренне добрыми. Она смотрела на алхимика через отражение в зеркале, молчаливо взывая к чему-то.       — Для начала протри зеркало, пожалуйста, — мягко попросила она.       Вэриан послушался, хоть подобная просьба и показалась весьма странной. Неужели больше некому протирать зеркало принцессы, ну, допустим, другой фрейлине… Это, в конце концов, комната девушки, и просто находиться здесь было непривычно и слегка некомфортно.       А еще некомфортно было невольно цепляться за отражение. Ведь страшнее всего было видеть собственный осуждающий взгляд, потому что иначе на себя смотреть не получалось. Все эти озлобленные люди — правы, все эти царапающие лицо камни — справедливы, эшафот — то, что он заслуживает. Рапунцель не права и не справедлива, но, стыдно признаться, спасибо большое ей за это.       Движения становились все более рваными, дрожь возвращалась в тело, предательски выдавая состояние. И в тот момент, когда последний развод был стерт, Вэриан хотел бы уже победно обернуться, убрать из зоны видимости зеркало, сказав, что он закончил, но нежные руки вдруг вновь обвили его плечи.       — Посмотри, пожалуйста, — прошептала Рапунцель.       Вэриан нехотя поднял глаза. Картина, которую он увидел, вызывала одновременно восторг и отвращение. Принцесса, обнимающая грязного преступника. Не справившись с собой, Вэриан опустил голову, зажмурившись.       — Я так и думала, — Рапунцель убрала руки, заставив сердце мальчика биться с бешеной скоростью от разочарования. Он понимал, что не заслуживает объятий, что он и так получает незаслуженно много, но все равно очень больно. Но вновь возникающий в голове гул толпы прервала следующея реплика принцессы.       — Твое следующее задание — расскажи мне все, что чувствуешь.       — А?       — Я дружу со всеми своими фрейлинами и забочусь об их состоянии. И если ты не хочешь посвящать меня в свои переживания как друг, что меня, честно говоря, расстраивает, то это будет твоим заданием как придворной дамы… Придворного господина… Ох, боже, ты меня понял, — рассмеялась она, снова заставляя солнце греть теплее и светиться ярче.       Вэриан лишь непонимающе моргал, не находя слов. Рапунцель не упустила и этого.       — Я же все вижу, Вэриан. Ты с каждым днем все более уставший, запуганный, неловкий и молчаливый. Ты радуешься, когда тебе достается работа в одиночку, ты отказываешься от еды, ты почти не спишь. Так не должно быть с человеком, который мне небезразличен. Так не может быть с человеком, который хорошо себя чувствует. Зачем ты каждый день обманываешь меня, Вэриан?       Ее голос дрогнул — и это стало последней каплей. Слова так и не подбирались, но из глаз алхимика хлынули слезы, которые ждали возможности выйти наружу уже давно, невыносимо давно. Стыдно их показывать, стыдно выглядеть так жалко на глазах у принцессы. Что-то непонятное ему самому заставило протянуть руки вперед, за что он был готов проклясть себя тысячу раз, но Рапунцель быстрым шагом приблизилась и обняла мальчика так крепко, как только могла себе позволить хрупкая девушка. Казалось, даже ребра затрещали от столь сильных объятий, но даже если бы они сломались — Вэриан не обратил бы внимания. Мальчик боязно, медленно сложил руки на спине девушки, уткнулся носом ей в плечо, осознав, что уже ничем его не спасти — он не может успокоиться, он не может убежать, он ничего не может. Только стоять в объятии самого светлого человека на свете и плакать, впитывая слезы в ткань ее платья.       — Все хорошо, Вэриан. Я обещаю, все хорошо. Я не буду заставлять тебя говорить, я лишь хотела, чтобы ты скинул маску, тебе же очень больно ее носить. Я все понимаю.       В ответ лишь все более громкие всхлипы и все более крепкие объятия.       — Я все понимаю. Тебе страшно, тебе тяжело. Если тебе легче молчать, пусть так и будет, но не скрывай от меня, как тебе плохо. Мне не все равно.       — Я ужасный человек, — судорожно выдохнул Вэриан, не поднимая головы.       — Ты прекрасный человек. Если бы ты был ужасным, тебя бы здесь не было. Ты бы не помогал Короне, ты бы не помогал мне, и все было бы намного хуже. Не только плохие люди совершают ошибки.       — Но не такие же…       — И плохие люди не грызут себя чувством вины, не убивают себя стыдом за совершенное.       — Я… — новый поток слез хлынул из глаз Вэриана.       — Пожалуйста, прости себя. Никто не вспомнит. Но ты все помнишь. И это не плохо, это еще раз показывает, какой ты совестливый. Но ты должен простить себя, чтобы жить дальше.       — Прости, Рапунцель, — казалось бы, крепче обхватить спину девушки было уже невозможно.       — Я тебя давно простила, — по голосу слышно, как она улыбается. — Все простили. Твоя очередь. Еще раз, пожалуйста, прости себя как можно скорее. И не пренебрегай мной. Я не найду себе места, пока не буду уверена, что ты хорошо к себе относишься. Прости себя.       Понадобилось время, чтобы они оба успокоились. Рапунцель аккуратно вытерла слезы платком и протянула его Вэриану, едва не спровоцировав очередной водопад из глаз мальчика. Он все же смог заговорить. Он рассказал про сон, что снится ему каждую ночь, такой реалистичный и честный сон. Рассказал, как болит его спина от пронзительных взглядов, когда он проходит по улицам Короны. Рапунцель просто молчала, внимательно все впитывая и не отводя обеспокоенного взгляда.       Рапунцель поблагодарила его за рассказ. В ее голосе звучала печаль и ни капли осуждения. Она попросила мальчика взглянуть в зеркало еще раз, чего делать не хотелось из-за безобразного заплаканного лица, но принцесса взяла с Вэриана обещание, что он будет смотреться в зеркало как можно чаще, пока это не станет чем-то обыденным. А также она попросила его смотреть по сторонам, а не только под ноги, когда он собрался возвращаться под ярко-оранжевым небом к себе домой.       Веревка на запястьях Вэриана все ослабевала. При очередном походе к эшафоту, мальчик расслабил руки, выпустил веревку из пальцев, позволив ей соскользнуть. Пусть толпа и не сразу пропала бесследно, но ряды ее редели, а палача на возвышении уже не было. Камни летели все реже, и все чаще куда-то мимо. Теперь Вэриан стоял на ногах, которые не дрожали. И вот наконец-то он может насладиться тишиной, спокойно прогуливаясь по дороге, бредя по ней просто так, а не с целью положить свою голову под секиру.