do you dream of me?

Осень стучится в окно, словно напоминая: посмотри на меня. Это ненадолго, я скоро уйду. Не оставляй меня. А, нет, подождите, к ним и правда кто-то стучится. — Кошелек или жизнь, — безучастно говорит Кенма, смотря в телефон и держа в руках маленькую корзинку — или же это котел? На голове у него ободок с маленькими дьявольскими рожками. — Увах, Кенма! — Шое не выдерживает и сразу же кидается ему на шею. — Ты приехал! Кенма чуть улыбается, и Шое чувствует эту улыбку всем своим существом и отзывается на нее также. — Но от конфет я бы все равно не отказался. Шое кормит его конфетами и поит чаем и даже делится вайфаем — хотя и надеется в глубине души, что он не понадобится. Кенма сидит за его столом, греет руки о его любимую чашку, кладет четыре ложки сахара в чай и даже порывается эту чашку потом помыть — Шое насильно его останавливает. Кенма молчит, но весь его вид излучает довольство. Шое знает, какие рожи Кенма умеет корчить. Эта — расслабленное счастье — его самая любимая. Все они любимые, если честно! Они рисуют друг у друга на лицах — Шое, до нового года еще далеко, ну, Кенма, пожалуйста! Он все-таки соглашается и старательно выводит черным что-то щекотное — так старается, что высовывает кончик языка, а его пронзительный взгляд буквально приклеен к Шое. До мурашек. Сам Шое ограничивается сердечком на щеке у Кенмы — тот недовольно надувает щеки и выглядит в тысячу раз еще более милым — хотя куда больше? Кенма может. Он может все — и сердце у Шое начинает заходиться в безумном стуке нежности. Они долго лежат на одном диване — Кенма устал и наелся после долгой дороги. Он такой потрясающе красивый, когда не стесняется улыбаться. Когда они вместе. Всегда! Шое кажется, что он вот-вот — и заплачет от слишком большой любви, которую носит в сердце. Кенма замечает это и обнимает его, а потом поднимает его лицо и бесконечно целует. — Давай наберем котелок, полный осени? «Как я смогу положить туда твои поцелуи и влюбленное тепло?» — но Шое не говорит этого. Он кивает, и они с Кенмой выходят на улицу. Осень обижается, но Шое все равно ворует у нее краски — складывает сухие листья в котелок Кенмы к паре конфет. — Я бы хотел сложить туда звезды, — шепчет себе под нос Кенма. — Обязательно! Хочешь, сегодня на них посмотрим? — Шое берет Кенму за руку. Тот мягко улыбается — хочет. Если бы можно было, Шое положил бы туда всего Кенму — с его растянутыми свитерами, рассеянной улыбкой, пушистыми волосами и теплой кожей. И забрал бы котелок себе. Он роется в карманах и вытаскивает помятые прошлогодние билеты на чей-то концерт — так и не удалось сходить. Кладет в котелок. Кенма снимает свои рожки — тоже туда. От будущих воспоминаний тепло. Они садятся в электричку. Людей мало, но Кенма все равно напрягается. Шое тихонько переплетает свои пальцы и его. — Не плачь обо мне, — Кенма отрешенно смотрит в окно. — Э? — Смотри на звезды. Думай обо мне. Шое смотрит на звезду — на Кенму. В сердце щемит болезненная любовь. Если бы это был выбор, то Шое без сомнений променял бы волейбол и всех друзей на одного Кенму. — Я... правда, очень сильно люблю тебя. И, кажется, никогда не перестану. И ты не один, — Шое мнется, шепчет и ставит котелок Кенме на колени — там немного, но пусть греет. Кенма грустно улыбается. — Тебе выходить на следующей, — он задумчиво гладит ладонь Шое. — Просто выходишь, и все. — Кенма. Он поднимает на него взгляд. Глаза у него красные. — Мы же будем счастливы? — Шое держится на честном слове. Внутри — безумная легкость. — В другой жизни обязательно. Тебе пора. Шое нехотя отпускает Кенму. Уже стоя на земле, он слышит непривычное громкое и чистое: «Я люблю тебя». Электричка закрывает свои двери, увозя Кенму дальше. Осень обнимает со спины — голодно — обглодать кости Шое, у которого не осталось даже этого чертового котелка, ни крупицы тепла. Шое смотрит Кенме вслед. Он плачет.