anxiety-хуянксиети

Обанай получает миской мисо в перебинтованное ебало не потому, что за обедом говорит «ну да, ну да, на цепь его ещё посади, ты же любишь собак», а потому, что сам Обанай не переживал такого ни разу, так что пиздел бы поменьше тут… У Геньи шрам по диагонали, и кожа на регенерированном участке тела белая абсолютно, будто снег, мягкая и гладкая, как у младенца. Аой-чан топает ножкой «нет-нет-нет Шинадзугава-кун, даже не думай! Даже думать не думай, не то, что вставать — тебе вредно!», а Санеми горько смеётся в кулак, придерживая рукой чашу геньиного рамэна — эта девчонка уже всех построила, после гибели младшей Кочо. — Аой-чан, иди, хочу с пиздюком посидеть. — Вот вы как каркнете, так уши вянут. Хмыкает Аой, но таки уходит, и даже дверь закрывает плотно-плотно. Так же плотно, как Генья, подорвавшись (придурок) с кровати, утыкается брату носом в живот, обнимает, будто вскарабкиваясь. Санеми присаживается и ведёт ему большим пальцем по шраму. — Долбаёб. — В стотысячный раз. — Долбаёб. И щёлкает Генью по лбу. Шёл бы нахер Обанай со своим «ты его задушишь гипер-опекой» — Санеми кормит брата с палочек, и ни одному из них не стыдно. Санеми смотрит на его зубы — клыков больше нет, и он молится всем богам, чтобы братова блядская способность истратилась на восстановление того несчастного куска тела, чтобы этот мелкий долбоклюй с ирокезом даже не думал никуда соваться больше. Так-то, соваться некуда — Мудзан исдох, а с ним — все остальные демоны, кроме той аптекарши с её прихвостнем, да Недзуко, потихоньку-полегоньку, но возвращающей себе человеческую личину, да будет благословленно то кровяное лекарство. Теперь в охотниках нет нужды — Санеми думает, куда податься, натыкая на палочку кусочек камабоко, и отправляя его Генье в рот. — Жри медленнее, ебанашка. — Извини. Генья улыбается, и губы у него с одной стороны — розовые, с другой — бледные, как у дохляка, а у Санеми от этого одновременно катится ледяной пот по спине, и — тупорылые слёзы из глаз, /которые нужно скрыть, я не плачу, ебанулся?/. — Куда ты хочешь? — спрашивает Санеми, ставя пустую тарелку на пол. — После того, как поправишься. Нам выплатят много денег, /очень много, дохерище/, можем махнуть, хоть куда, и жить в своё удовольствие. — Да… мне всё равно. — Харэ бесить, скажи нормально. — Честно! Обанай говорит, что у Шинадзугав посменно — то ультра-насилие, то гипер-опека, сплошные перегибы, по-нормальному — не бывает. Санеми начинает ерошить чужой хаер, подпирая подбородок второй рукой. — Сам тогда нарвался, мы тогда в горы поедем, в стужу злоебучую, в снег. — Хорошо, — отвечает Генья. И когда его глаза блестят — нахер идёт не только Обанай. Нахер идёт весь мир.