Burning through you

      Окна в комнате наглухо занавешены. Никто и ничто не смеет беспокоить Лань Ванцзи. Бледный и истощенный, он лежит на кровати, вперив немигающий потухший взгляд в потолок. Грязные распущенные волосы в беспорядке разметались по подушке. Столь же неприглядно выглядит и лицо — впавшие глаза, заострившиеся скулы, потрескавшиеся искусанные губы и мрачные тяжелые тени, навсегда уничтожившие некогда прекрасные и благородные черты.       Холодную тишину нарушает звук открывающейся двери. Лань Сичэнь входит бесшумно, осторожно, будто ступает в саму преисподнюю. Его безупречно белоснежные одежды резко выделяются на фоне гнетущей атмосферы упадка, царящей здесь. Поставив миску с водой и благовониями на стол, он садится на край кровати и опасливо склоняется над братом. Тот по-прежнему остается ко всему безучастен.       — Я могу осмотреть твои раны? — язык еле ворочается, во рту пересохло, и голос звучит так непривычно хрипло, что глаза Ванцзи на мгновение расширяются, словно он пытается вспомнить, кто говорит с ним. — Это я, не бойся.       Рука инстинктивно нащупывает кисть младшего брата, ледяную и исполосованную царапинами. Лань Чжань сделал это сам.       — Брат? А-Чжань, ты спишь? — Хуань сжимает сбитые костяшки — невесомо, боясь причинить боль и так истерзанной плоти.       Молчание, но веки чуть дрогнули, и Лань Сичэнь облегченно выдыхает. Аккуратными движениями раскрыв одежды, он обнажает грудь брата: в нос ударяет тошнотворный запах гниющей плоти и запекшейся крови. С трудом сдержав рвоту и подавив вздох, Хуань вытаскивает разорванные заляпанные кровью повязки.       — Опять? — голос ровный, лишенный любых эмоций.       Прежде он сокрушался, злился, умолял брата не портить повязки. Снова и снова накладывая бинты, залечивая раны, Сичэнь еще верил, еще надеялся. Но…       Лань Чжань умирал.       Прежний Лань Чжань — его маленький братец — погиб уже много дней назад: на горе Луаньцзан, вместе с Вэй Усянем. Погасли огни всех надежд, все мелодии стихли разом, и жизнь, некогда кипучая и полная горестей и радостей, сузилась до нелепого существования плоти в этой тусклой затхлой комнатушке, где даже воздух пропитан смертью.       Теперь осталось лишь медленно и мучительно умирающее тело.       И вместе с телом умирает Лань Сичэнь.       Смоченный в воде с благовониями платок едва-едва источает нежный аромат, ненадолго перебивающий запах гноя. Склонившись над братом, Хуань осторожно обтирает лицо, грудь, руки — очищает Ванцзи от скверны, от самой смерти. В мертвой тишине слышатся два дыхания: учащенное, в нем еще теплится жизнь, и хриплое и, как несмазанные спицы колеса, скрипучее. Тяжелый вздох — тишина — еще один вздох… Сколько еще это будет длиться? Сколько будут тлеть остатки жизни в угасающем теле? Его руки дрожат, белые и тонкие на фоне посеревшей кожи, дрожат, сжимая порозовевший от крови платок. В глазах помутилось, будто он вот-вот лишится чувств от сладковато-гнилостного запаха ран, будто рассудок отказывается принимать чудовищность происходящего. Казалось, пелена сна сейчас спадет, и брат снова улыбнется, чуть заметно, одними уголками губ, и в глазах снова вспыхнет прежний огонь.       Лань Сичэнь торопливо отирает лицо тыльной стороной ладони и с содроганием ощущает что-то мокрое. Слезы. Подлые горькие слезы, слезы сожаления и отчаяния. Недопустимо, чтобы А-Чжань увидел их. Он глубоко втягивает воздух и задерживает дыхание: один, два, три, четыре… В горле засаднило еще сильнее, щеки пылают огнем.       — Ты плачешь?       Голос Ванцзи, столь же скрипучий, как и дыхание, выдергивает Хуаня из оцепенения. Чужой, абсолютно чужой! А еще он уверен, что брат не видит его лица, его слез. В этом тягучем мраке не разглядеть ничего. Ванцзи не видит – чувствует.       Поборов волнение, он жадно впивается взглядом в лицо младшего брата: в уголках с трудом разлепленных потрескавшихся губ скопилась слюна, полные лихорадочного блеска глаза А-Чжаня устремлены куда-то за спину Лань Хуаня. Повернувшись, Сичэнь понимает, на что смотрит брат. Бичэнь.       — Помоги мне.       Помочь встать? Помочь взять меч в руки? На мгновение сердце Хуаня обдает нестерпимым жаром, пронзающим все нутро, все жилы, все духовные каналы, словно в артерии с размаху влили расплавленный металл.       — У меня нет сил умереть… помоги мне.       Платок выскальзывает из рук и с хлестким отвратительным хлюпом шлепается прямо на пол. Не в силах выносить это больше, Лань Сичэнь закрывает лицо трясущимися руками, плечи содрогаются в беззвучном рыдании. Он не может — просто не может — смотреть, как тлеет тело брата: натянутая серо-желтая кожа и влажный блеск пота…       — Это милосердие.       Лань Чжань не в первый раз так говорит. Поначалу слова вызывали первородный ужас, отчаяние, скорбь. Теперь — лишь острую боль в висках, мучительную, как агония. Неужели он надеется, что Сичэнь поможет ему?!       Справившись с рыданиями, Лань Хуань отнимает руки от лица, непонимающе пялится на все еще подрагивающие мокрые от слез пальцы, закрывает глаза на несколько мгновений и усилием воли заставляет себя взглянуть на А-Чжаня. А-Чжань лежит недвижно, только голова чуть повернута в его сторону… и глаза, глаза! Умоляющие!       Сичэнь хочет сказать, что это невозможно, что он никогда не посмеет причинить вред брату, даже если тот просит. Но все это только слова. Слова более не спасут Ванцзи, не вернут к жизни утраченную вновь любовь, не вдохнут жизнь в тело, что уже принадлежит вечности.       А кроме того, это ложь. Потому что ради него Хуань сделает все что угодно.       Позже он будет лежать в своей спальне и думать, достанет ли у него смелости — или малодушия, чтобы покончить со страданиями брата. На губах — полуулыбка, страшная в своей легкости. Прежде даже сама мысль об этом казалась грязной, кощунственной, инородной. Ни разу за всю его жизнь ни тени ее не касалось разума. Подлинная незапятнанность. Но что стоит она сегодня, когда существование Лань Чжаня, жалкое и бессмысленное, ощущается большей подлостью, чем смерть?       Сичэнь лежит уже давно — он все еще одет, но ханьфу в беспорядке; постель смята и горяча, словно его обуяла тяжелейшая лихорадка — должно быть, уже закончился ужин, и Облачные Глубины неторопливо погружаются в сухой беззвучный вечер, судя по потемневшему небу. Сердце вдруг сжимается от осознания, что он пропустил трапезу, и вот-вот придет дядя Цижэнь и отчитает его, как всегда, тихо, но сурово. А потом Лань Хуань вспоминает, что дядя, как и брат, чудом уцелевший при осаде благодаря стараниям этого Су Шэ, более не приходит к нему. Не из-за ранений. Просто не приходит.       Странный приступ охватывает его, и Сичэнь сжимается в надсадном смешке, от которого ноет живот. Потом наступает тишина. Глубокая, всепоглощающая тишина, липким страхом проникающая внутрь, прямо к позвоночнику. Измотанный, он силится заснуть, силится прогнать гнетущие наваждения, но они, будто глумясь, лишь сильнее обступают его, как черные тени. Хуань утыкается лицом в подушку и отчаянно стискивает простынь напряженными пальцами. А-Яо! Ему нужен А-Яо! Это извечное его снадобье от всех страданий: как бы ужасны они ни были, А-Яо всегда найдет правильные слова, правильные прикосновения, от которых станет намного легче. Кажется, даже от самой мысли о нем комната светлеет, наливается бледно-красным сквозь окна, и Лань Хуань понимает: зажгли фонари, свечерело.       Постепенно тяжелая удушливая нега оставляет тело, дышится свободнее. С улицы доносятся тихие разговоры адептов и слуг. Будто все возвращается на круги своя, возрождается. Он тоже возрождается, гонит темные мысли прочь… и слышит знакомый голос.       Гуанъяо всегда стучит прежде, чем войти. Глупая привычка, улыбается Сичэнь, ведь более им обоим нечего скрывать — ни чувств, ни тел, ни помыслов. Яо в привычном золотом, в неизменном ушамао, на лице — вечный отблеск радости и умиротворения, когда они вместе.       — Когда ты приехал? — Лань Хуань все так же лежит, веки полуопущены.       — Только что, — отвечает Гуанъяо; он снимает головной убор, снимает меч, опоясывающий талию, избавляется от верхней одежды и садится за стол, где лежит гуцинь. — Много дел, очень много. Поэтому я ненадолго: два дня. Несмотря на радость людей от избавления от Старейшины Илин и прошедшие поминовения погибших, в некоторых землях волнения.       Яо говорит непринужденно, будто его совершенно не гнетет груз ответственности, будто вещи, о которых идет речь, значат не более, чем прогулка по саду. В то время, как он сообщает о делах и просит Сичэня приехать в Ланьлин, его пальцы ласкают струны гуциня, наигрывая «Омовение», и в комнате воцаряется расслабление и покой.       — Ты сегодня слишком мрачен. Он снова делает это?       На этот раз голос Гуанъяо становится ниже, тревожнее. Вместо ответа Лань Хуань шумно выдыхает и закрывает ладонью глаза.       Яо понимает без слов. Встает, подходит к кровати и садится рядом, опуская руку Лань Сичэню на бедро. Оно скрыто под одеждой, крепкое, мускулистое — ни одна ткань не в силах скрыть эту природную статность.       — Тебе надо отвлечься, — шепчет Гуанъяо, сжимая пальцами бедро.       Наконец на его лице появляется та самая убийственно-чарующая улыбка, от одного вида которой смущение накрывает Хуаня — внезапно и полно, словно разлившаяся в сезон дождей река. Хуань молчит, отворачивается, пытается дышать ровно, однако понимает всю неизбежность дальнейшего. Этот дурманящий горький яд с ароматом пионов…       Яо настойчив и терпелив. Он медленно развязывает пояс, стягивающий ханьфу Сичэня, бережно раскрывает одежды, опускается все ниже, приближает лицо, обдавая кожу возлюбленного горячим дыханием, и целует. Слегка, беспорядочно, дразня. Лань Хуань откидывается на кровати, позволяя истязать себя наслаждением. Он уже опустошен, он шепчет:       — Я не могу, не могу.       Но Гуанъяо неумолим, глаза сверкают каким-то шальным огнем, и на лице застыла хищная улыбка. Он целует — почти кусает — шею, ключицы, грудь, живот. Но не губы, к ним Яо не прикасается. Его руки, теплые, сухие, скользят по лишенной волос золотистой коже. Чистый шелк, напитанный запахом пота, одежд и благовоний. Постепенно ладони опускаются ниже, и он чувствует сквозь ткань, как разгорячается Лань Сичэнь. Запускает пальцы под штаны, к паху, размеренно ласкает твердеющий член. Хуань шумно выдыхает, запрокинув голову и выгибаясь, чувствует накатывающую истому, усиленную вечерней духотой. Гуанъяо стягивает с него оставшиеся одеяния, и теперь Сичэнь лежит на вмиг похолодевшей простыне совершенно обнаженный. Он сам разводит колени, сам отдает себя возлюбленному. Лицо пылает — от жары ли, от нетерпения ли. За окном стремительно темнеет, и все отчетливее слышатся переливы сходящих с ума от духоты птиц.       Лань Хуань вздрагивает, когда губы Яо касаются члена. Вся скупость их прежних ласк куда-то исчезла, и он глухо стонет, ощущая быстрые напористые движения языка, смешивающиеся с мимолетными поцелуями. Затем он чувствует пальцы на внутренней стороне бедер, как они беспорядочно касаются, натягивают кожу. Эти холодные прикосновения обостряют желание еще сильнее. Сильнее, чем аромат благовонного масла, что использует Гуанъяо.       Временами язык соскальзывает вниз, к тонкой-тонкой чувствительной плоти, он прижимается к ней губами, вызывая волну дрожи, тогда Сичэнь с неистовством сжимает простыню влажными ладонями и снова выгибается, ловя ртом воздух, будто вот-вот задохнется. И пока он покорно ждет, Яо срывает с себя ханьфу, открывает бутылек с тем самым маслом и наливает себе в ладонь. А потом Хуань ощущает, как скользкий палец медленно проникает в него, массируя, второй, третий.       Он терпит странное ощущение полузаполненности. Это не больно — Яо никогда не действует поспешно или неосторожно. Затем твердый член погружается в него, тоже медленно. Теперь, наконец, они смотрят друг другу в глаза. Взор Лань Сичэня затуманен, в нем еще плещется прежняя печаль, постепенно уступая место нетерпению. Взгляд Яо лихорадочен, сладок, как мед, и золотист. Хуань свободно лежит на спине и наслаждается тем, как Гуанъяо плавно берет его. Он знает: ему нравится эта всеобъемлющая власть, а Сичэню нравятся эти ласковые глаза из-под пушистых ресниц и приоткрытые от стонов изящно очерченные губы, от одного прикосновения которых можно умереть, просто умереть.       Яо нависает над возлюбленным, пальцы все еще в масле и скользят по бедрам, по ягодицам, по груди. Он двигается размеренно, даря Лань Хуаню свое тепло, свою преданность и забирая взамен его отчаяние. Что может быть превосходнее? Сичэнь стонет, поднимается на локтях и, положив ладони на спину Яо, привлекает его ближе, ниже, покрывая шею жгучими поцелуями, не в силах насытиться, не в силах просто получать. В какой-то момент он перехватывает инициативу: Гуанъяо почти лежит на нем, уткнувшись лбом в висок, разгоряченное сбивающееся дыхание опаляет, опаляет так сильно, что Лань Сичэнь впивается ногтями в нежную кожу на гибкой спине, вызывая сдавленный рык. Заглаживая вину, он облизывает пересохшие губы и целует своего А-Яо там, где виднеется шрам. Тот стонет, закрывая глаза — не из-за быстрого поцелуя, а потому, что пальцы Хуаня стискивают и без того напряженные ягодицы, отчего наслаждение усиливается в сотню раз. Он ощущает, как твердый член Сичэня трется о его живот, как его собственный почти потерял чувствительность, как тело покрылось испариной и как ему невыносимо жарко. Просто до головокружения, до тошноты.       Гуанъяо приподнимается на ладонях, выгибается под нестерпимой лаской рук Лань Хуаня. Безмерно хочется пить, горло пересохло, однако прекратить низкие сдавленные стоны невозможно. Сквозь длинные ресницы Яо смотрит на Сичэня: к раскрасневшемуся лбу прилипли прядки волос. Он протягивает руку, убирает их, попутно лаская подушечками пальцев губы, подбородок. До чего же он красив! Лань Сичэнь и не подозревает, как притягательно, почти болезненно действует на окружающих его спокойная красота. Слишком идеальная, слишком недосягаемая — обволакивающая. И теперь всецело принадлежащая лишь одному Цзинь Гуанъяо.       Он изо всех сил старается двигаться плавно, ритмично, не сбиваясь, но предательское желание то и дело одерживает верх, и тогда Яо начинает исступленно рывками вколачиваться в тугую плоть. Это плохо — мысль молниеносна, он замечает, как вздуваются на шее Хуаня жилы, слышит уже ничем не сдерживаемый крик, ощущает вцепившиеся в бедра ногти, от которых останутся красные отметины.       Их близость перестает быть нежной, ласковой — появляется звериность, азартный блеск в глазах. Это почти охота, почти смерть. Но разум слишком затуманен обрушивающимся снова и снова наслаждением. Наслаждение становится их новым миром, их смыслом, заполняет их, растворяет в себе. Не зная, как противостоять ему, Лань Сичэнь приподнимается, крепко сжимая Яо в объятиях. Их лица напротив друг друга, тяжелое дыхание перемешивается. Гуанъяо уже больше не может удерживать их обоих над постелью, и они падают на подушку. Хуань в то же мгновение кончает себе на живот. Рано. Слишком рано. Но вид спермы, ее еле уловимый запах и запах разгоряченных тел — едва ли приятный в любой другой ситуации — вызывают нестерпимое жгучее желание, опьяняющее и непреодолимое. Оно буквально бьет, бьет до боли в висках. С удивлением Яо ощущает привкус крови во рту и лишь позже поймет, что искусал себе губы в попытке продлить удовольствие.       Он кончает Сичэню на живот, смешивая их семя. Тот лежит, откинув голову и недвижно — только грудь быстро-быстро вздымается и опускается. Белая жидкость то и дело грозится стечь на простыню, и Гуанъяо, преодолевая тяжесть, которой стремительно наливается тело, роется в вещах, ища платок. Перед тем, как вытереть Лань Хуаня и себя, он окунает указательный палец в сперму и дает попробовать Сичэню, а затем бросает испачканный платок на пол и без сил валится на кровать. Они не обнимаются, не целуются, даже не касаются друг друга, словно гнушаясь.       Очень жарко, их тела будто в огне, этот жар чувствуется на расстоянии. Там, за окном, уже освежающая ночь, летние ароматы цветов и плодов, далекое пение птиц и виднеются белые-белые звезды. Там хорошо, там тишина.       А здесь — обнаженность, порок и привкус крови на губах.       Яо первым нарушает молчание:       — Думаешь, лечение бесполезно?       Погруженный в забытье, Сичэнь не сразу понимает. На мгновение он хмурится, даже открывает рот, чтобы высказать неудовольствие. Однако мысль об А-Чжане кажется такой далекой, ускользающей, что раздражение проходит само собой.       — Он опять просит «помочь» ему.       Бессмысленно разглядывая знакомый резной потолок из сандалового дерева, Лань Хуань сам изумляется, как легко дались эти слова.       — И? — в тон, столь же ровно спрашивает Гуанъяо, чуть повернув голову.       Он устроился на боку, фигура мужская, но до чего же гибкая! Изысканность линий так и манит, сводит с ума, и Сичэнь протягивает широкую ладонь, чтобы погладить талию возлюбленного. Снова медленно и неизбежно падает в задумчивость и печаль, и тем они острее, чем нежнее кожа под его пальцами.       — Так ведь не может продолжаться, — озвучивает его мысли Яо, играясь прядями волос Лань Хуаня.       Тот упорно молчит, закрывает глаза, сильнее прижимает Гуанъяо к себе. Вечерний зной спал, и теперь легкий ночной ветерок обдувает их, пока они неподвижно лежат в липких смятых простынях.       — Может… так действительно лучше? — спрашивает вдруг Яо.       Однако это вовсе не вопрос.       — Может, — бормочет Лань Сичэнь, тихо вдыхая легкий травяной аромат его волос.       Ему уже не больно от этой мысли. Кажется, нет. Напротив — он чувствует облегчение, головокружительное, ни с чем не сравнимое, захлестывающее.       Они засыпают не сразу, еще долго прислушиваясь к звукам, наполняющим Облачные Глубины. Тонкий перезвон колокольчиков, трели птиц, шелест листвы и трав — все сливается воедино. Затем наступает полная тишина. Глухая, тревожная, в которой где-то далеко слышится сухое хриплое дыхание Лань Ванцзи.