Затишье

      Последние выстрелы затихают с наступлением глубокой ночи. Какузу возвращается в лагерь последним, убедившись, что ни один его солдат не решил остаться ночевать на поле боя, чтобы проявить ненужный героизм. Он едва переставляет ноги от усталости, автомат на плече тянет вниз десятитонной тяжестью, и только единственная мысль заставляет плестись дальше: в лагере можно облиться холодной водой, смыть с себя грязь и кровь и заснуть хотя бы на пару часов.       Добравшись до лагеря, он первым делом заглядывает в лазарет. Раненых перетащили довольно быстро, но один из медиков, стоя у кровати особенно тяжёлых солдат, качает головой, заметив его.       Утром у них будут ещё потери.       Расставив часовых, Какузу идёт к своей палатке, на ходу снимая порванную в нескольких местах футболку. Бочка дождевой воды полупустая, а на пыльной земле рядом – влажное пятно. Хмыкнув, Какузу берёт ведро и выливает на себя воду, отдирает кожу грязной жёсткой мочалкой, выплескивает ещё одно, чтобы смыть тёмные потёки, и только после этого заходит в палатку.       Внутри его уже ждёт Хидан. Светлые влажные волосы зачёсаны назад, бледная кожа слегка розоватая от ледяной воды, ни единой царапины, как будто Хидан всё это время сидел здесь, хотя Какузу своими глазами видел, как тот с безумным смехом шёл напролом, стреляя на поражение и добивая врагов ударом ножа в сердце.       А сейчас это присмиревшее животное сидит на его кровати и пьёт водку прямо из горла, глядя на Какузу в упор чуть затуманенными от алкоголя глазами.       — Ну, чё встал как не родной, садись, — он развязно хлопает по покрывалу. Какузу мрачнеет от такой наглости и подходит, намереваясь вышвырнуть Хидана отсюда. Тот словно чует — усмехается в своей особенной манере и тянет к Какузу руку, будто пёс, по команде подающий лапу хозяину. — Ты какой-то напряжённый. Разожми булки, у нас есть несколько часов без этой ебучки.       Военная система основывается на жёстком выполнении правил и приказов. Неповиновение карается в зависимости от тяжести нарушения. Хидану же плевать на какие-либо наказания, особенно если они исходят от людей, и это отличает его от обычной собаки. Полное отсутствие инстинкта самосохранения отпугивает от него смерть, а Какузу — заводит до жара внизу живота.       — Твои товарищи ещё не дали тебе обидных прозвищ? — осведомляется Какузу и тяжело опускается на кровать, откидываясь спиной на стену. Хидан тут же садится к нему на колени, широко раздвинув бёдра, трётся сухощавой задницей в армейских штанах и изучает пальцами покрытое шрамами лицо Какузу. Нравится ему, видите ли, у самого ведь нет.       — Вообще похуй, — отмахивается и скалится, — должны же у этих отбросов быть хоть какие-то радости перед смертью.       — Из-за такого мнения тебя и не делают командиром отряда. — Какузу замечает, как торчат под белой майкой без рукавов соски, и сжимает один из них. Хидан жарко выдыхает и, зарывшись пальцами в отросшие волосы Какузу, стягивает их в кулаке. Смотрит прямо в глаза, хищно, нетерпеливо, будто готов наброситься.       — Не горю желанием пополнять ряды занудных мудаков, — шепчет он, обдавая запахом перегара и чего-то металлического. Какузу не удивился бы, узнав, что Хидан зубами перегрызает врагам глотки.       Мысли теряются в жарком голодном поцелуе, который мгновенно снимает усталость, оставляя мышцы гудеть только от возбуждения. Не теряя больше ни единой минуты, Какузу расстёгивает штаны Хидана и приспускает их, оголяя тощие ягодицы. Хидан вслепую нащупывает под тонким матрасом тубу с вазелином, которую спёр у медиков и кинул на кровать рядом с Какузу в их первый раз, выдавливает смазку на свои пальцы, не прекращая сминать и прикусывать губы в поцелуе, и растягивает себя самостоятельно. Свободной рукой он скребёт ширинку Какузу, шипит и поскуливает, требуя расстегнуть. Под его касаниями член набухает ещё быстрее, с лёгкой болью упираясь в ткань, и Какузу, стиснув зубы, обхватывает одной ладонью почти вставший член Хидана, а другой отстраняет его руку, растягивающую узкий вход.       Когда его пальцы входят в тело Хидана, тот с громким стоном выламывается в позвоночнике, вцепляется короткими ногтями в тёмные волосы и подаётся бёдрами назад, насаживаясь резче.       — Какузу, что ты со мной вытворяешь, ублюдок, — шипит он и тут же стонет сквозь плотно сжатые губы, а после, когда пальцы входят особенно глубоко, неприкрыто вскрикивает, крупно вздрагивая всем телом.       Какузу негромко усмехается, растягивая Хидана сразу двумя пальцами, и прикусывает виднеющиеся в широком горле майки ключицы. На белой коже остаются красноватые следы, и Хидан жарко дышит, оттягивая зубами хрящ уха.       Ему нужно вот так — сильно, ярко, с болью, чтобы преодоления было больше, чем комфорта. Если драться, то на лезвии атаки, а не уныло отстреливаясь из окопа, если спать с кем-то, то не с затюканным солдатиком, а непременно с неприступным командиром отряда, который из-за внезапной вспышки ярости способен убить.       Хидан сам расстёгивает ремень и ширинку, рывком стягивая их вниз, едва Какузу приподнимается на одной руке.       — Всё, хорош, хватит с меня, — требует он, шлёпнув Какузу по ладони, прижавшейся к его копчику, пока пальцы толкаются в тугой вход.       Выдавив ещё вазелина, Хидан смазывает им член Какузу, сжимая ствол так грубо, что вдоль позвоночника прокатывается волна жара, после чего придвигается и приставляет головку к растянутому анусу, хватаясь грязной скользкой рукой за покрытое шрамами плечо. Какузу брезгливо морщится, и Хидан, заметив это, скалится.       — Не парься, поссышь, помоешься — и будешь как новенький.       Он опускается на член слишком резко, не давая себе привыкнуть, и тут же шипит, впиваясь в плечо Какузу до синяков. Тот глухо рычит сквозь сомкнутые челюсти, прижимаясь затылком к стене, и стискивает в ладонях жилистое тело, подрагивающее от каждого движения. Хидан цедит ругательства, насаживается до самого конца, и по виску, где пульсирует выступающая венка, стекает пот. Какузу зарывается пальцами во взмокшие волосы на затылке и оттягивает их назад, заставляя Хидана запрокинуть голову. Тот гортанно стонет и выгибается, насаживаясь со звонкими шлепками, а его длинные тонкие пальцы в отместку вцепляются в горло Какузу и сдавливают, перекрывая кислород.       Желание причинить друг другу боль приносит странное удовольствие и долгожданную разрядку. Война пропитала всё их существование, ожесточила ощущения и отбила чувства. Таким, как они, уже не стоит возвращаться домой. Бешеных собак нужно отстреливать или позволять им убивать друг друга.       — Завтра мы надерём зад этим тварям, — обещает Хидан, когда Какузу разжимает кулак, позволяя опустить голову. В глазах плещется экстатичное безумие. — Обещаю тебе. Или сдохнем.       Какузу затыкает его, впиваясь в рот поцелуем. Хидан смеётся, как смерть на поле битвы, и трахается, как в последний раз.       Утром в лагере раздаётся мощный взрыв.