Лорд Перевёртыш

Сообщив разведчикам о том, что вскоре каждого из них выпустят пастись за Стену как приманку то ли для одичалых, то ли для Иных, то ли для всех и сразу, Смолвуд, под неуёмным взглядом лорда-командующего, стал гонять их как голодная лиса кур, мотивированных сохранить свою жизнь как можно дольше. Ренли, впрочем, не жаловался: он и не догадывался, что те из дозорных, кто попал сюда не из-за преступления, а по помилованию Роберта, могут научить его лучше держаться в седле, атаковать на ходу, одинаково хорошо использовать и меч, и лук, и даже палицу на случай, если во время боя придётся сражаться тем, что под руку подвернётся. Ренли гадал, против кого ему могут пригодиться такие умения, ведь среди одичалых нет ни рыцарей, ни опытных военных; для них сошёл бы и особенно тяжёлый валун, но сам процесс овладения боевыми искусствами доставлял ему удовольствие. Он был благодарен тренировкам ещё и потому, что они отбирали немало времени, которое Ренли мог потратить впустую, созерцая потолок и размышляя о том, как несправедливо с ним обошлись. После скандала за трапезой к нему стали ровным строем приходить сны о его детстве, персиках, мальчиках, девочках, знойном Дорнийском солнце и даже раскалённом камне Красных Гор… и всё бы ничего, это были бы приятные сны о тепле в царстве промозглого холода, если бы в каждом сновидении Ренли не ощущал близкого присутствия ворон, которыми, как ему прекрасно было известно, почему-то управлял Джон Сноу. Мрачные пятна их стай всё время парили в небе, скрывая солнце, наблюдая за ним десятками угольно-чёрных глаз, и в их карканье Ренли мерещилось столько презрения, сколько он сам никогда ни к кому и, уж тем более к себе, не испытывал. Они заслоняли небосвод, они истребляли солнце, они не приносили ничего, кроме холода. И после первого сна он всё утро не находил себе места, а уж когда сон повторился на седьмую ночь подряд — пускай и в других декорациях — Ренли провёл в постели всё утро, жалея, что не может провалиться под землю. Даже чей-то настойчивый стук в дверь и угрозы сломать замок помогли не сразу. Когда рассудок вернулся, Ренли решил поговорить с септоном, когда тот наконец протрезвеет… Ренли даже собирался к нему пару раз, но то и дело натыкался на стойкую завесу хмеля в крохотном домике, прилепившемуся к септе, и тут же убегал, зажав нос от невыносимой вони, и продолжал терзаться в одиночестве. Однажды утром всё изменилось. Для Ренли утро началось с того, что он покинул спальную башню. Спустился на кухню, без аппетита позавтракал приправленной мёдом овсянкой и выслушал пару нелестных сравнений со Скорбным Эддом за кислое выражение лица. Тот как раз проходил мимо и вставил свои пять монет, заявив, что даже он себя до такого вида никогда не доводил, и что от физиономии Перевёртыша овсянка сейчас скукожится. — Я плохо сплю, — заявил Ренли и горестно вздохнул. — Что, женщины не дают? — Халдер панибратски шлёпнул его по плечу, с такой силой, что Ренли едва не выплюнул кашу. — Самому бестии эти спать по ночам мешают. Приходят обнажённые… стаями… — Ты что это, заморыш, уже по бабам собрался? — пробубнил Эдд, набрав полный рот пива. — Я даже рад, что мы спим с тобой в разных башнях. Стручок-то, поди, не вырос ещё, горошины не вылупились. — Много ты знаешь! — произнёс тот возмущённо. Ренли окинул его быстрым взглядом — судя по всему, Халдеру ещё и 18 нет, так что ремарка Эдда как нельзя кстати. С другой стороны, не он ли уже в 16 лет… но он, всё-таки, в замке жил. Они-то все тоже в замке живут, разумеется, но это ведь совсем другое… да и предпочтения у Ренли тогда были совсем иные: такие, от которых Эдду и правда не помешало бы спрятаться (пускай Эдд и вовсе не в его вкусе). Розы, Хайгарден, Дорнийское солнце, Лорас, мечтавший быть как Эртур Дейн… Джон ведь, наверное, если бы не бледная кожа да холодные глаза, походил бы на Дейна больше Лораса, яркого как маргаритка, обращённая к солнцу. Лорас слушал легенды о его подвигах, о службе в Королевской Гвардии… Ренли же подслушивал болтовню его сестёр, на перебой обсуждавших красоту дорнийского рыцаря, столь же легендарную, как его подвиги. Волосы цвета вороного крыла, горящий взгляд, горячее сердце… С такими-то мыслями, неудивительно, что у него нет аппетита. Обчистив тарелку, Ренли тут же встал из-за стола и, не произнося ни слова, вышел на улицу. Остальные только и проводили его обеспокоенными взглядами, но ибо скорбь чужая была им чужда, и клялись они защищать лишь людей за Стеной, но не на ней, они быстро успокоились и вернулись к своим овсянкам. Ренли же, выйдя во внутренний двор, встал посреди него и задрал голову в небо. И чем ему заняться? Тренировка ещё нескоро, если он начнёт заниматься сейчас, то обязательно выдохнется… попросить что ли книжек у Сэма? Он ведь часами в библиотеке просиживает, иногда даже поесть забывает. Можно снести ему лишнюю тарелку с овсянкой или булочку, и, под предлогом доброй воли, узнать что-нибудь… что-нибудь особенно важное, и вовсе необязательно это важное должно касаться Джона. Нет-нет, Сэм не только его друг, он ещё и главный книгочей, и может многое рассказать об истории Стены… это же интересно, ведь так? Интереснее, чем привычки случайного брата Ночного Дозора… ведь так? И почему у них нет чёткого распорядка дня? Так было бы гораздо удобнее. Если мне суждено однажды стать лордом-командующим, решил Ренли, я обязательно выдвину это предложение… хотя, может, мне суждено стать только советником? Как знать, как лягут карты? Может, и не надо ждать… может, стоит пойти к Мормонту, рассказать ему об этом… Снова увидеться с Джоном. Холодный ветер обдувал его щёки, снежинки карабкались сквозь тёмные заросли бороды… конечно, это не дорнийское солнце… и ветер не способен разметать эту белую завесу перед его глазами. Мощную, недвижимую, как Стена… — Вот ты где! — раздался позади знакомый голос, и Ренли застыл как вкопанный. Неужели он продолжает спать? Неужели вороньё нашло его и здесь? Он-то думал, что он в безопасности, а выходит… — Ну? Хороший мальчик. Иди сюда. «Хороший мальчик?!» Это уже ни в какие ворота ни шло, ни въезжало, ни заскакивало галопом. Джон не мог так его называть, а если и мог, то… совершенно точно не всерьёз! И, тем не менее, готовый либо вырвать ему язык за несмешную шутку, либо выслушивать оправдания, ворочаемые этим самым языком, Ренли опустил голову и резко, почти возмущённо развернувшись в сторону Джона… увидел, что разговаривал тот вовсе не с ним, а с огромным белоснежным волком, только что вошедшим в главные замковые ворота. Издалека Ренли только и видел, что тёмные пятна на его шерсти — то была то ли грязь, то ли кровь… не отдавая отчёта своим действиям, Ренли побрёл в их сторону. Джон трепал питомца по голове, пристально разглядывал его морду, словно проверяя на наличие ран и повреждений; именно волк и был первым, кто повёл носом в сторону Ренли и заставил хозяина отвернуться. Чувствуя себя неловко из-за внезапного вторжения, Ренли промямлил: — Так вот, значит, кто воет по ночам? Я думал, это Халдер с его снами о голых женщинах… — Джон нахмурил брови. Непонимающе, стал утешать себя Ренли, не с сарказмом. Он прочистил горло: — А я-то… я из-за тебя, значит, уснуть не могу, да, Джон? Что же это он такое несёт?! Собственное нахальство в голову ударило, не иначе; неудивительно, что Джон не понимает его тонкого как паучий шёлк юмора. — Это Призрак. Он лютоволк, и весьма спокойный. Он воет только когда рядом опасность. — Спокойные призраки? — Ренли криво усмехнулся. — И такое бывает на этом Севере? — И какого хрена он так волнуется? Джон смотрит на него без интереса, с презрением, с холодом, едва ли не протыкает его острой сталью в самое сердце. Когда он успел так всё испортить? — У нас… у меня дома, в Штормовом Пределе, мне мейстер рассказывал, впрочем… нет, это был не мейстер, а септа, мейстеры же не верят в эти сказки и глупости… — Джон выпрямился, отряхнув колени, Призрак упал на зад и уставился на Ренли тёмно-красными рубинами глаз. Ожидает, собака, пока тот опять ляпнет что-нибудь невпопад и станет лакомой добычей, против уничтожения которой хозяин ни слова против не скажет. Они оба теперь смотрели на него с любопытством, и Ренли знал, что так просто не отвертится. — В общем, кто-то мне рассказывал… септа, наверное, хотя я не уверен, ибо… Семеро же могут всех упокоить, там, в пеклах или… на небесах… — «Упокоить? В пеклах?» Ренли едва не заплакал, живо вспомнив, как прежде рассказывал анекдоты: быстро, смешно, харизматично, так что все начинали смеяться ещё прежде, чем он добирался до середины рассказа. Может, впрочем, они его обманывали всё это время? Просто пытались польстить? Он набрал воздуха в лёгкие: если он и мог всё испортить, то уже это сделал, так что терять больше нечего. — Короче, каждый раз, когда ветер выл за окнами, кто-то говорил мне, что это призраки. Призраки всех, кто когда-либо разбивался на Губительных Валах, так что… я и не знал, что бывают тихие призраки. — Он примирительно развёл руками, глядя на лютоволка. Тот глядел на него в ответ осуждающе. — Вот и всё, что я хотел сказать. «А теперь вопрос: зачем?» Призрак, явно не впечатлённый, засеменил куда-то между башен — небось на запах жареного мяса… до Ренли, впрочем, только что дошёл смысл бурых пятен, особо заметных на настолько светлой шерсти. Да ведь лютоволк только что с охоты, какая ему кухня? Воистину, сегодня он соображает особенно туго. — Красивый парень, — сказал Ренли, провожая Призрака взглядом. Затем, развернувшись лицом к собеседнику, вдруг усомнился, что говорил о лютоволке. — Мы как-то были на охоте… я, мой отец и брат. И нашли труп лютоволчицы рядом с растерзанным оленем. В её соски вгрызлось пятеро щенят, две девочки, три мальчика, и мы решили их забрать. Бран попросил отца, кажется… да, точно, с нами ещё был Бран. Он попросил их забрать, и… такое совпадение, представляешь? Пятеро волчат, пятеро детей… Призрак упал в канаву. Мы бы и не заметили его, если бы он вдруг не запищал. Я забрал его себе, ибо он… видишь, какой белый? Он либо исключительный, либо лишний… зависит от того, с какой стороны взглянуть. — Вы с ним в этом похожи, да? — спросил Ренли с полуулыбкой, и Джон ответил ему точно такой же. Последовала пауза, которую Ренли тут же прервал: — У меня в детстве питомцев не было, хотя я и мечтал завести оленя. Как на гербе у нас. Роберт всё время говорил, что в один прекрасный день он от моего неуёмного внимания прыгнет с утёса, лишь бы Неведомый приютил его. Кто угодно, но не я. — И потом он бы тоже выл по ночам, да? — предположил Джон, и в его вопросе Ренли внезапно померещилась странная неловкость. Может, он тоже нервничает, как и я, решил Ренли; и, чтобы смахнуть налёт нервозности с них обоих, рассмеялся, надеясь, что его хихиканье не будет похоже на истерику. К его вящему облегчению, Джон рассмеялся в ответ. — Скорее выломал бы стёкла рогами! — произнёс Ренли сквозь смех, уже чувствуя, как утихает веселье. Когда перестаёт светить солнце, возвращается туман; точно так же к ним сейчас вернётся смущение… внезапно охваченный страхом потерять только что приобретённое, Ренли уже раскрыл было рот, чтобы сморозить очередную глупость, но Джон его опередил: — Я бы вас и раньше познакомил. Я подумал об этом, когда… заходил к тебе. Но ты так быстро сбежал, что я и рта не успел открыть. — Я просто… да я, ну, я… — Ренли растерялся, сгорая от стыда словно какой-то застенчивый мальчишка. — Я воздухом хотел подышать. Очень… свечка чадила очень, Джон, знаешь. — Знаю. У меня в покоях в башне лорда-командующего такая же стоит. — Когда я стану… — «… лордом-командующим», услужливо подсказало воображение, но у Ренли хватило благоразумия промолчать. Лихорадочно думая, как бы закончить предложение, Ренли зашёлся приступом кашля, на что Джон поморщился и снова пришёл ему на выручку: — Может, тебе показаться мейстеру? — Мейстеру… кхе-кхе… да, да, ты прав… пойду-ка я… к Эйемону… — «К Сэму. Нужно к Сэму. Нужно попросить у него книг, чтобы было чем заняться, и чтобы больше я не таскался по внутреннему двору без дела». Поразительно, но, оказавшись у мейстерской башни, Ренли напрочь забыл, зачем к ней так торопился. Солнце уже поднялось достаточно высоко, скоро Смолвуд будет его искать. Его, Роннела Харкли, Алана из Росби, чтобы снова учиться стрелять из луков… Ренли топтался на месте, прокручивая в голове события последних минут. Джон… кашель… Призрак… — Ренли? — вдруг раздался за спиной голос — снова знакомый. На этот раз, к счастью, это оказался не Джон, а Сэм, хотя за книгами его и не было видно… точно! — Книги! — воскликнул Ренли тоном учёного, дорвавшегося до важного открытия. — Я… я хотел у тебя книг попросить, чтобы… почитать. — Почитать? — переспросил тот неверящим тоном, и Ренли быстро закивал. — Принесёшь мне парочку в башню, хорошо? Где келья моя, знаешь? — Сэм не ответил, но Ренли истолковал его молчание по-своему и, бодро похлопав того по плечу, отправился обратно тем же путём. Спустя пару шагов он остановился, обернулся и спросил: — Слушай, может, ты знаешь, что почитать о магии снов, а? Боюсь, что меня… — Груда книг, за которой спрятался Сэм, медленно развернулась в его сторону. — Боюсь, меня демоны тревожат. Может, не хотят, чтобы я был разведчиком… знают, что Застенью от меня туго придётся. — Так это тебе надо легенды Одичалых читать, — глухо проговорил Сэм. — Может, они тебе что про духов и скажут. Но я на твоём месте поговорил бы с мейстером, он же… всегда свободен, почти никогда не занят. — Спасибо, Сэм, — отрапортовал Ренли, и то, только потому что знал, что благодарственной улыбки Сэм сейчас не увидит. От таких демонов нет ни трав, ни лекарств, ни чаёв; ни здесь, ни где либо ещё в целом мире… может быть, алхимики где-то далеко, на побережьях Дрожащего Моря, и изобрели средство от тоски, печально ему знакомой. Это было стремление к человеку, необъяснимое ни душевными порывами, ни даже физическими, что было бы, вероятно, понятнее… оставался лишь прямой разговор без утайки. Он должен рассказать Джону о том, что чувствует… по крайней мере, попытаться. Пока что ему удавалось без проблем вымещать злобу на самом себя, бессилие — на соломенных врагах. То были Одичалые, Роберт, Лорас, порой даже сам Джон… правда, тогда он быстро тормозил в своих ударах, и неважно, было в его руках копьё, меч или палица. Он тормозил, пытался отмахнуться от наваждения, но карканье ворон, казалось ему, становилось только громче. Он хлестал снова и снова, но стая только росла, улыбка Джона становилась всё ярче и ярче; поначалу Ренли был уверен, что так он насмехается над ним, издевается, но вскоре понял, что, кроме тепла, в этой улыбке ничего нет. Время шло, снег не таял, и на Стене не становилось теплее. Сэм принёс Ренли какие-то научные книги об одичалых, и он лениво полистал их, надеясь увидеть красочные иллюстрации, но ничего не обнаружил и довольно быстро разочаровался, хотя и зачитался главой о созвездиях. В келью к нему Сэм не заглядывал, поэтому и не видел, какому жестокому обращению подвергаются его драгоценные фолианты, как не видел и покрывшего их слоя пыли. Время экспедиции за Стену приближалось, сны становились всё неистовей; Джон являлся к нему сам по себе, без вороньей свиты, и по пробуждении Ренли был уверен — если они не поговорят, станет и того хуже. Если же ему суждено отдать концы за Стеной, то душа его не будет знать покоя… и будет, верно, мстить самому Джону, приходя к нему во снах. План это был неплохой, и всё же, он обещал меньше, чем простая и откровенная беседа. Памятуя о том, как тяжело ему было найти Джона раньше, Ренли преисполнился надеждой поинтересоваться его распорядком дня. В любом наблюдении Ренли продолжал терпеть неудачу; стоило ему хотя бы запланировать поход туда, где Джон только мог (!) оказаться, как Смолвуд ненамеренно путал все карты, объявляя внезапное построение, тренировку в особо тяжёлых условиях или ещё что похуже. Ренли с трудом сдерживался, чтобы на него не сорваться; старый дозорный был прав, когда говорил, что нужно ожидать неожиданностей, но каждый раз после таких тренировок у него не было ни сил, ни настроения куда-то идти. Он даже пересекался с Джоном в столовой, словить на себе завистливый взгляд или переброситься с товарищем парой реплик, но ни разу у него не хватило смелости сказать, что он хотел бы поговорить наедине, тем более когда это слышали остальные. Можно было передать ему записку, но через кого? Через Сэма? Он оставался единственной ниточкой к Джону (хотя, при всём уважении к его весу, стоило бы назвать его целой катушкой), и Ренли, хоть и не всегда с удовольствием, но старался быть к нему внимательным. Как-то раз он даже взял одну из книг Сэма и случайно открыл её, откашлялся от пыли и прочёл историю, чтобы на следующий же день обсудить её с Сэмом в столовой. То, впрочем, было вечером, а с утра Алан заявился к нему в келью и выгнал на стрельбище — на очередную внеочередную тренировку. Так что к вечеру, на когда Ренли и запланировал беседу с Сэмом, он был в отвратительном состоянии духа и едва ворочал языком. Только мысль о том, что ночью его опять ждут кошмары, требующие разрешения, заставила его сказать пару слов о прочитанной истории; этого, впрочем, было достаточно, чтобы развязать тому язык — пока Сэм болтал, вареные яйца на его тарелке успели уже остыть. Ренли и сам жевал медленно, с отвращением, чтобы даже к концу рассказа в его тарелке ещё что-то осталось. Время говорить настало именно тогда, когда Сэм рассказал всё, что знал о морозных феях, якобы заманивавших дозорных в ледяные пещеры и заставлявших сгорающих от страсти братьев отдать свою честь. Почему-то именно эта история позабавила Сэма больше всего; быть может, он думал, что только с таким чудовищем у него был на что-то шанс? — Сэм, — Ренли сжал зубы, не поворачиваясь к соседу, — ты должен мне помочь. — Помочь? — спросил он вполне себе громко, явно не улавливая всей серьёзности разговора. Ренли поднял голову, задрал её к потолку, закрыл глаза… — Я разве… да я немногое могу, я же… — С этим ты справиться должен, — проронил Ренли очень тихо и был уверен, что Сэм ничего не разобрал. Тем не менее, этого было достаточно, чтобы собеседник замолчал — а этого-то Ренли и добивался. Возможно, Сэм и умён, но намёков не понимает; однако, если его прямым текстом попросить не выдавать секрет, Ренли был уверен, именно так Сэм и сделает. Собрав в кулак всю силу воли и отказавшись от любых мыслей о последствиях, он решительно повернулся к Сэму и сказал: — Ты должен сказать мне всё, что знаешь о расписании Джона. До секундочки. — Джона? — Сэм ввёл себя точь-в-точь как провинившийся ребёнок, готовый в любую секунду начать отрицать любую свою провинность. Ренли молчал. — А откуда… с чего… — Ведь ты его друг. — Ты тоже, — сразу нашёлся тот. Ренли почувствовал, как его серьёзная мина тает, но тут же пришёл в себя и прочистил горло. — Ну… он всегда с лордом-командующим, в его… нет, подожди, они после пожара в Королевскую Башню переехали, вроде. Значит, Джон повсюду идёт за Мормонтом, а Мормонт… Мормонт всегда там, где проблемы. — Какое меткое наблюдение, — произнёс Ренли, но сарказма Сэм не уловил. — Не предлагаешь ли ты мне создать их самому? — Если тебе это поможет, — пожал плечами тот со святой простотой, — то почему бы и нет? «Даже если бы было да, мне всё равно нужно, чтобы рядом никого не было», зло подумал Ренли, переламывая ломоть хлеба. Джона-то он видел каждый день; видел, как он смеётся, сидя за столом с друзьями, пару раз даже сидел неподалёку и слышал, что они обсуждали. Прежнюю жизнь, женщин, одичалых… если бы Ренли встал и прямо сейчас подошёл к Джону, и сказал без обиняков, что тот является к нему в кошмарах, он бы ещё, не приведи Семеро, решил бы, что приятель шутит. — Иногда, по вечерам, когда все уходят на ужин, Джон идёт в оружейную, тренироваться, — тихо заметил Сэм, будто прочитав его мысли. — Так что если как-то раз ты его не увидишь здесь, то… можно будет поискать его там. Особенно если что-то нехорошее происходит, ну, или какая весть дурная приходит из дома. Он просто не хочет тогда, знаешь, ни с кем говорить. Хотя... не знаю, захочет ли он с тобой разговаривать в таком случае. Но ты попробуй. Если хотя бы в один из этих вечеров Джон действительно окажется в оружейной, и рядом даже не будет Донала Нойе, Ренли был готов счесть это огромной удачей. Конечно, их разговор никто не должен услышать. Конечно, какие-то слова предназначались исключительно для ушей Джона и, конечно, Ренли должен будет дать ему время на осмысление. Не давить… сразу дать понять, что он прекрасно понимает, перед каким фактом ставит Джона. Он уже представлял, как рассказывает всё это честно, откровенно, как Джон не перебивает его, краснеет… «И такое бывает», Ренли разводит руками, Джон качает головой и вдруг выдавливает из себя отчего-то виноватую усмешку. Ренли на мгновение пугается, он думает, что его подняли на смех, но Джон быстро объясняет свою реакцию: «Ты знаешь, я думал, ты никогда не осмелишься». Однако вечерами Джон не появлялся у оружейной, а вот отлучки его самого — в этом Ренли был уверен — уже стали предметом наблюдения. Он несколько раз ловил на себе угрожающие взгляды Торне: в момент разоблачения бывший рыцарь даже не трудился отвернуться. Он хотел бы пошутить с самим собой (ибо поделиться этим он ни с кем не мог), что Торне просто разгорячился при виде юной крови и теперь мучается нестерпимой похотью, вот только образ Торне не вязался у него с таким прекрасным чувством, как любовь. Да и похоть, чувство вроде поуродливей, было совсем ему не к лицу. Он мог бы поделиться этим с Джоном, но единственный человек, который казался ему здесь близким, был страшно далеко. Он был готов даже самостоятельно учинить неприятность, скандал, едва ли не подставить Джона, чтобы тот получил выговор — и пришёл в оружейную, чтобы поколотить соломенную морду, представляя на её месте Торне… конечно, это было подло. Но что, если бы временно принеся в жертву Джоново хорошее настроение, он приобрёл бы нечто, что было бы несказанно прекраснее? Ведь так оно и работает, верно — отдаёшь одно, страдаешь, а потом получаешь другое — другими словами, всё восполняется и возвращается к нам, пусть и не так, как мы того ожидаем? Когда время наконец настало, и удача улыбнулась ему (а, быть может, им обоим?), ничего отдавать не понадобилось. (По крайней мере, так казалось поначалу.) Просто в очередной из таких вечеров, когда Ренли, потеряв всякую надежду, без дела слонялся около оружейной, он услышал звуки одностороннего сражения. Лезвие било солому, солома летела в сторону; лязгала сталь. Ренли надеялся услышать хотя бы вздох, возглас, болтовню с самим собой, чтобы убедиться, что надежды его не обманывают, но решил не выжидать и, несмело выглянув из-за двери, уставился на спину Джона. Одного из соломенных воинов он уже искромсал, теперь тренируясь на втором и изредка делая боковые выпады в сторону двух других, будто сражаясь в массовой драке. Он затопил жаровню и стоял в тонкой рубашке, выбившейся из штанов, и, вдруг остановившись, перевёл дыхание. Джон выдохнул, Ренли вдохнул и выпалил: — Обалдеть! — Джон резко развернулся, направив меч в сторону Ренли. Грудь его тяжело вздымалась, Ренли с трудом отвёл глаза от расстёгнутого воротника, обнажавшего грудь с лёгкой порослью. — Ты их всех так… положил. Отлично. Роскошно! — Бесполезно, — ответил тот, бросая меч на солому. — Было бы куда полезней попрактиковаться на тех, кто может ответить… даже если ты принимаешь странное решение дать им победить. Ренли почуял укол в свою сторону, резко почувствовав себя и злым, и уязвимым. Он опустил голову, подыскивая слова извинения и стараясь не ляпнуть что-то тщеславное, о чём пожалел бы после. Джон же, сев на солому рядом с клинком, принялся натягивать сапоги, завязал воротник… — Я не хотел, чтобы ты мне поддался, — пробубнил Ренли и поднял голову, чтобы убедиться, что Джон его услышал. Тот ничего не ответил, поднявшись и подтягивая штаны. — И мне не нравится то… что мы не можем об этом нормально поговорить. «Об этом ли, впрочем?», хотелось спросить ему. «А, может, о слоне в комнате?» Джон накинул плащ. — Ты правда думаешь, что об этом стоит разговаривать? — Мы же друзья. — Ренли сглотнул. Джон наблюдал за ним… с недоверием? Со страхом? «Объяснения никогда не были моей сильной стороной». — Мне казалось. Может, и нет. Джону бы стоило уйти, должно быть, пока ещё не стало слишком поздно, пока Ренли не решился на то, что, как прекрасно знал, способно разрешить все вопросы. Он шагнул вперёд. Джон застыл на месте с тем же странным выражением лица — Ренли счёл это хорошим знаком. — Я могу просто… — Ренли нервно сглотнул. Джон недоверчиво склонил голову набок. — Можешь что? Сделать то, за что нас будут ненавидеть? — Заткнись, Джон, — попросил Ренли, сделав ещё шаг вперёд. До критической близости оставался ещё один, и Ренли не был готов преодолеть его, но к Джону нестерпимо тянуло, несмотря на блеск в его глазах, который мог оказаться и вожделением, и гневом. — Я должен… должен проверить… — Несмело поднялась его рука. Джон скосил глаза на протянувшиеся к нему пальцы, но не отпрянул. Это дало Ренли сил — шагнуть и прикоснуться к жёстким, спутанным волосам. Джон вздрогнул, бросив на Ренли напуганный взгляд, и этого хватило, чтобы решиться — Ренли порывисто притянул Джона к себе и нашёл его губы. На поцелуй Джон отреагировал неохотно, хотя Ренли сразу почувствовал: ни в чём-то он не ошибся, всё сделал правильно. Холод, исходивший от гигантской завесы перед глазами, вдруг сменился жаром; белая беспроглядная пелена стала таять, лёд становился прозрачным. Всё получается; Джон не отвечает, но и не отталкивает. Ренли не хотел давить, не хотел заставлять Джона насильно раскрывать губы, хотя руки так и тянулись сжать его плечи или зарыться в его густой шевелюре. Язык Ренли всё же толкнулся в чужой рот и нашёл себе подобного — тот безжизненно шевельнулся, но в угол забиваться не стал. Ренли пока не совсем понимал, что чувствует; была ли это радость контакта после воздержания, или в восторг его приводило именно то, что это был Джон? Ренли знал, что чувствует под своими губами не чужого человека, не какого-то незнакомца, до личности которого ему и дела нет, но Джона — того, кто единственный хотел стать ему другом… Джон не торопился отпрянуть, и Ренли решил, быть может, у него есть ещё шанс. Тогда он коснулся плеча Джона, чувствуя деревянную напряжённость его тела. Ренли это напугало, и он, хотя и нехотя, всё-таки отпрянул от губ Джона, ещё несколько секунд не в состоянии открыть глаза. Недоумевающее выражение его лица Ренли ничуть не ранило; ведь Джон мог наброситься на него с обвинениями, странными вопросами, выход из которых один — поссориться. Джон прервал тишину лишь когда захотел прокашляться, не сводя с Ренли странного взгляда; при всём желании, прочесть, что творится за этими серыми глазами, Ренли не мог. Он и на помилование надеялся, и ждал смертельного приговора; ещё немного, и всё здесь и сейчас определится. Если бы Джон дал ему шанс, он бы объяснился. Он исполнил бы всё, о чём мечтал, даже если Джон не отреагировал бы так, как Ренли на то надеялся. Он бы всё придумал, сделал бы всё правильно, ибо теперь знал, о чём говорили сны, и всей душой стремился к застывшему перед ним молодому человеку… если бы не одно но. Позади них заскрипел снег — и они поняли, что уже здесь не одни.