"Что снится мертвецам"

Мертвецы не спят. Вэнь Нин не спал по ночам, но тщательно соблюдал условия места, где ему дозволено было жить. Или существовать? После колокола в девять часов он вытягивался на кровати в дальнем домике и до рассвета смотрел на звезды или облака. Или закрывал глаза и думал о чем-нибудь. Мертвецы не дышат и не испытывают чувств. Вэнь Нин ни разу после воскрешения не чувствовал боли — той боли, которая рождается в теле; но он давно задохнулся бы от всего, что теснилось в груди, если бы мог дышать. Удивительно, но после смерти он, кажется, стал лучше понимать окружающих. Когда Лань Сычжуй низко поклонился, прося для него позволения остаться в Облачных Глубинах, глава ордена Лань долго молчал, но Вэнь Нин угадал ответ еще раньше, чем услышал. Ни одно из четырех тысяч правил Гусу Лань не запрещало находиться в нем лютым мертвецам — наверное, потому, что никому и в голову такое не могло прийти. С Вэнь Нина сняли браслеты цепей, дали обычное белое одеяние адептов и позволили… существовать. Опасаться было нечего: единственный человек, способный ему приказывать, находился далеко и вряд ли в какой угодно жизни захотел бы причинить вред Облачным Глубинам. Вэнь Нин старался не привлекать к себе внимания и дни напролет, от рассвета до заката, проводил в дальних уголках, наблюдая рост трав, полет птиц, веселую возню кроликов, движение облаков на небе. Мертвецы не испытывают скуки. Вэнь Нину не было скучно — все вокруг жило и изменялось с каждой минутой. Медитировать он не мог, но созерцание было чем-то сродни медитации, когда он как будто растворялся в окружающем мире. Он не чувствовал ничего, когда прикасался к собственной руке, но почему-то очень хорошо представлял, как щекотно проросли бы сквозь нее острые стебельки травы. Лань Сычжуй — А-Юань — знал его любимые места и нередко приходил навестить, когда бывал свободен. Если бы в груди Вэнь Нина было живое сердце, оно при виде стройной белой фигуры пускалось бы в бег такой же быстрый, как тот, которым любил передвигаться Лань Цзинъи, когда никто не видел. Лань Цзинъи тоже приходил с А-Юанем, хоть и реже, и никогда — один. Остальные молодые адепты сперва сторонились, потом привыкли и не обращали внимания. Как-то раз А-Юань пришел с книгой. — Хотите, я оставлю ее почитать? — Тебе ничего за это не будет? — Глава ордена разрешил. Вэнь Нин поклонился в сторону домиков, как будто Лань Сичэнь мог его увидеть. Он даже А-Юаню не рассказывал, как иногда в каком-нибудь отдаленном углу натыкался на Лань Сичэня — кланялся и поскорее исчезал, чувствуя, что его вид навевает тому не самые лучшие воспоминания. Лань Сичэнь недолго оставался в затворе, вынужденный вернуться к делам, но что-то в нем изменилось. — Я принесу еще книг, только скажи каких. Теперь было совсем не до скуки. Летом Вэнь Нин показывал А-Юаню травы, которые тот не знал, делился всем, что помнил из уроков Вэнь Цин — кто, как не последний из клана Вэнь, имел право на ее мудрость и опыт? Зимой в ясную погоду он читал на улице, в дождь или снег — в доме, чтобы не испортить книгу. И расчищал дорожку, чтобы А-Юань не увяз в снегу, а тот просил надевать плащ, хотя знал, что Вэнь Нину не страшна никакая метель. Иногда в Гусу приходил молодой господин Вэй вместе с Лань Ванцзи, и в такие дни Вэнь Нин старался держаться поближе к людям, потому что Вэй Усянь обязательно его искал и расспрашивал, все ли хорошо. У Вэнь Нина всегда было все хорошо. Мертвецы не видят снов. Ночи, когда не надо спать, бывают долгими. Плохое вспоминать не хотелось, и Вэнь Нин раз за разом перебирал в памяти одно и то же: детство и юность, встречу с молодым господином Вэй, спасение того в Пристани Лотоса — только до момента подъема на гору, не дальше, — и еще немного жизнь на Луаньцзан. Лица родных теперь помнил только он да молодой господин Вэй, даже А-Юань был слишком мал тогда. Его память — единственное место, где они хранились, и Вэнь Нин старался погрузиться в нее как можно глубже, чтобы сохранить все-все до мельчайших деталей. Он не понял, что произошло однажды — то ли слишком глубоко погрузился в воспоминания, то ли что-то еще, но он увидел то, чего никогда не было. Вэнь Цин была жива, и Четвертый дядюшка, и выросший А-Юань не носил белой лобной ленты… Вернувшись в мир вокруг, Вэнь Нин разрыдался бы, если бы мог, и только спустя много времени понял, что видел сон. Так не бывает, но мертвецов с памятью и сознанием прежде тоже не существовало, а теперь было целых два. Никто не следил, чем он занят, и Вэнь Нин мог бы спать хоть сутки напролет, но почему-то теперь соблюдал правила еще более тщательно. И никому, даже А-Юаню, не рассказывал о том, чему научился. Со временем Вэнь Нин обнаружил, что может направлять сновидения и видеть те места и людей, которых хотел. И во сне он чувствовал — чувствовал ветер, вкус, стук сердца от быстрого бега, прикосновения. Порой он носился, как бешеный, катался по земле, до боли сжимал тетиву лука, радуясь и самой боли, и тому, как меняется цвет пальцев, в которых течет кровь. Захотеть увидеть во сне молодого господина Вэя он решился не сразу — но с тех пор, как осмелился, его ночи стали ярче и прекраснее, чем при жизни бывали дни. Он не посмел бы пожелать такого, но видения не были ему подвластны целиком и полностью, их прихотливая река несла его, как хрупкую лодочку. И сон, в котором Вэй Усянь поцеловал его, стал первым настоящим сном, когда Вэнь Нин совсем забылся, веря только в то, что видит. Молодой господин Вэй просунул руки прямо в его широкие рукава, пальцы, как лозы, оплели запястья, локти, предплечья… Молодой господин Вэй, нет, Вэй Ин пил его поцелуй, как сладкое вино — он сам так сказал — шептал, что давно думал о нем, и снова ласкал языком губы, целовал шею, заставил застонать, втягивая ртом кожу над ключицами… Тогда Вэнь Нин проснулся посреди глубокой ночи. В груди, где сердце только что вырывалось из ребер, было тихо, и губы ничего не почувствовали, когда он к ним прикоснулся — как и пальцы. Но сон был еще слишком ярок в памяти, Вэнь Нин постарался вернуть его — и смог вернуться. Вэнь Нин не знал, какими глазами будет смотреть на молодого господина Вэя, когда тот появится в Гусу. Счастье, пожалуй, что его лицо больше не отражает стыда, а речь не прерывается неловким заиканием. Отказаться от видений он не мог, да и не был уверен, что сможет даже если захочет. Ночь за ночью, а иногда и днем, он грезил, как сплетаются рукава — черный и белый с яркими огненными знаками; как шелком стелется трава, или взметаются простыни, или омывает горячие тела неведомая река. Огорчало его только то, что сны о любви всегда были зыбкими, чуть-чуть как будто смазанными, как свежая краска на полотне, по которому неосторожно провели рукой, и детали быстро ускользали из памяти. Может быть, так получалось потому, что при жизни его тело не знало поцелуев и ласк — только такие же мечты. Но Вэй Ин, молодой, веселый, беззаботный и прекрасный, был с ним теперь всегда, когда Вэнь Нин этого хотел. Раньше он умел краснеть, и Вэй Ин его снов то и дело ласково поддразнивал его румянцем, гладил и целовал разгоряченные щеки. И не только щеки — Вэнь Нин никогда не поверил бы сам себе, что может думать о таких вещах, что может даже во сне так бесстыдно касаться чужого тела, так настаивать на ласках. — …Хочу тебя, — жаркий выдох в шею пустил по коже мурашки, твердая плоть ткнулась в бедро. — Хочу… — Если поцелуешь. А-ах, — он выгнулся, застонал, обхватывая ногами, чтобы быть как можно ближе. — Не так. Не здесь. — И где же поцеловать? — Вэй Ин приподнялся над ним, глаза горели желанием. — Не говори, я сам угадаю. Медленно, слишком медленно губы двигались по животу — Вэнь Нин пожалел о своей просьбе и сам просил, вскидываясь навстречу каждому прикосновению, пока горячий, ласковый рот не сомкнулся там, где больше всего хотелось, вырвав уже не стон, а крик… Этот сон приходил часто, потому что Вэнь Нин хотел запомнить его как можно лучше, и каждый раз выхватывал из блаженного видения что-то еще, отпечатавшееся в памяти: след его поцелуя на груди Вэй Ина, прямо над клеймом, неразборчивый, но горячий шепот, травинка, запутавшаяся в черных как смоль волосах… — Ромашка, — Вэй Ин, рассмеявшись, вынул цветок из волос. — Ты настоящий целитель, даже во время любви травы собираешь. — Извини, больше воткнуть некуда было, — как можно серьезнее ответил он. Вэй Ин расхохотался, приподнялся на локте и лукаво поглядывал, обрывая тонкие белые лепестки. — Любит-не любит, любит-не любит… Вэнь Нин, любишь меня? — Да, — выдохнул он, расплываясь в улыбке. — Да… — Вэнь Нин! Он резко раскрыл глаза и сел. Вэй Ин, живой, настоящий, стоял перед ним, и разница между видением и реальностью свалилась, словно снежный сугроб с крыши прямо на голову. — Что это с тобой? Я уж испугался. — Я… Простите, молодой господин Вэй, — он вскочил и поклонился. — Я не знал, что вы придете! — Мы сами не знали, так получилось. Так что с тобой было? Ты как будто спал! — Я спал. — Что? Как это может быть? — глаза Вэй Ина засветились знакомым любопытством, как бывало в пещере Фу Мо, когда он придумывал что-нибудь новое. Он даже обошел вокруг Вэнь Нина, разглядывая его со всех сторон, чем смутил окончательно. — Простите, молодой господин Вэй. — Невероятно. И давно ты так… научился? — Не очень. — А сны ты видишь? Какие? Вэнь Нин уже пожалел, что сболтнул лишнее, но вдалеке показался второй молодой господин Лань. — Я еще приду, — Вэй Ин кивнул и умчался навстречу супругу. Вэнь Нин видел, как Лань Ванцзи поймал его в объятия на бегу. Хорошо, пожалуй, что по-настоящему яркие чувства он испытывал только во сне, иначе сейчас ему очень хотелось бы умереть снова. Любопытство и настойчивость Вэй Ина не знали границ. Вэнь Нин отговаривался как мог, выставляя обретенное умение и сами сны как можно более обыденными и неинтересными, но ничего не помогало. — Я хочу посмотреть на них. — Разве это возможно? — Возможно. Если Лань Чжань мне голову не оторвет. — Молодой господин Вэй, я не могу на это согласиться. — Да шучу я, шучу! Он даже не узнает, Лань Сичэнь как раз приглашал его завтра к себе для важного разговора. Раньше, чем к вечеру, Лань Чжань не вернется, времени нам хватит. Разве Вэнь Нин мог ему хоть в чем-нибудь отказать? — Молодой господин Вэй, я не всегда вижу сны, — пока тот поджигал благовония в курильнице, Вэнь Нин еще раз попытался избежать постыдного разоблачения. — Если вы прикажете мне что-нибудь увидеть, наверное, получится лучше. — Хорошо. Что бы тебе… Давай тот день, когда мы познакомились. Ты же его помнишь? — Конечно, — Вэнь Нин осторожно положил голову на ту же подушку, что и Вэй Ин, заранее со всем смирился и закрыл глаза. — Как здорово! Вэнь Нин, как давно я тебя таким не видел! — Вэй Ин обошел его со всех сторон, как накануне. Он радовался, а Вэнь Нин украдкой разглядывал его, сравнивая с видением. Точно такой же: видимо, память и сердце надежно хранили его облик. — Молодой господин Вэй, нам надо идти, наверное. — Да. Веди, ты эти места знаешь лучше. Укрывшись за камнем, они смотрели на себя со стороны, и это было… странно. Вэнь Нин чувствовал себя неловко, а Вэй Ин веселился как ни в чем не бывало. — А сейчас ты стреляешь из лука? Там? — В Гусу запрещено убивать животных, и мяса они не едят. — Но в соломенную мишень? Разве тебе не хочется? Я попрошу Лань Сичэня. Ты и адептов мог бы научить! — Молодой господин Вэй слишком заботится обо мне. — Может быть, достаточно? — они уже видели широкую лестницу, у которой столпились будущие участники стрельбищ, и Вэнь Нин заметил, как помрачнело лицо Вэй Ина при виде знамен со знаком Солнца. А ведь там будет Цзян Фэнмянь и многие другие, кого уже нет в живых… и враги. Он убрал руки за спину, как будто мог спрятать клановый узор. — Подожди, — Вэй Ин недобро ухмыльнулся. — Я хочу еще раз увидеть, как вытянется морда Вэнь Чао, когда его выгонят из лабиринта. Вэнь Нин отвел глаза, чтобы не смотреть со стороны на позорное поражение, а Вэй Ин вдруг присвистнул. Донесся одобрительный гул, Вэнь Нин осторожно взглянул — стрела торчала ровно в середине мишени. — Еще раз! — приказал Вэнь Чао. И новая стрела расщепила вторую, вонзившись точно в центр. Окружающие загомонили еще громче. — Пойдет. Ну, бегом со всеми! — Так могло бы быть, — подбодрил его настоящий Вэй Ин. — Ты ведь отлично стреляешь, просто волновался. Вэнь Нин даже не поблагодарил за похвалу, тревожась: что еще может пойти иначе? Пока что все шло хорошо. Сперва пути тех, за кем они следили, разошлись, но вскоре те, юные Вэй Ин и Вэнь Нин снова встретились в лабиринте, о чем-то переговорили и пошли рядом. — Этот мой! — иногда доносился до них смех Вэй Ина и в небе вспыхивал знак лотоса, а нередко Вэнь Нин оказывался первым, заставляя загореться солнце. — А это ты откуда знаешь? — Вэй Ин сжал кулаки, когда появился Вэнь Чао. — Жаль, что я не могу наслать на него хоть какое-нибудь проклятие… — Об этом много говорили потом. — Да, конечно. Что он!.. Разозленный Вэнь Чао, отойдя на несколько шагов, вдруг выдернул стрелу из колчана и нацелился в спину Вэй Ина. Время замедлилось, как бывает во сне, только сейчас они видели один сон и вместе завороженно наблюдали, как медленно-медленно, словно сквозь толщу воды, движется стрела, стремясь вонзиться наконечником точно под левую лопатку так, чтобы изо рта сразу выплеснулась фонтаном кровь. Так должно было случиться, слишком близко был стрелок — но они видели, как медленно оборачивается Вэнь Нин, а дальше время дрогнуло и понеслось вскачь, уместив во взмах ресниц то, что никак нельзя было успеть так быстро. Рывок — три стрелы разом — они сбивают посланницу смерти, Вэнь Нин отталкивает Вэй Ина, загораживая его собой, кричит на сына главы своего ордена, как никогда не решился бы при жизни… Вэнь Нин отвел глаза. Даже на расстоянии трудно было усомниться в том, какое чувство выражало его-не его лицо, когда он обернулся к стоящему за ним Вэй Ину. — Ты мог бы спасти меня, я верю, — Вэй Ин кашлянул. — Молодой господин Вэй, может быть, нам пора возвращаться? — Скоро все закончится, насколько я помню. Закончилось и правда скоро. Вэй Ин ничего не спрашивал и не говорил, и Вэнь Нин уже надеялся, что все обойдется. Подумаешь, могло же ему присниться, что Вэй Ин занял первое место, а он сам — второе, получив столько похвал, сколько и не мечтал при жизни? Мог же тот поздравить его и сказать: «Видишь, я же говорил!» Могло же… Нет, как раз присниться-то, что его поцелуют при полной площади народа сразу после поздравления, могло. Но лучше бы настоящий Вэй Ин никогда этого не видел. В снах он снова мог краснеть и сейчас стоял, желая провалиться под землю. — Прости. Я не должен был настаивать, — Вэй Ин за плечи развернул его от зрелища и не отнял рук, а Вэнь Нин не решался взглянуть в глаза. — П-простите, молодой господин… — Сны — это сны. Правда же? Вэнь Нин судорожно кивнул, сглотнул. И правда, сны причудливо сплетают быль и небыль, верить им нельзя. Он поднял наконец голову. Почему Вэй Ин не отпускает его плечи? Вэнь Нин помнил его веселым, разгневанным, помнил даже прекрасно-безжизненное лицо, когда тот творил заклятия Темного пути и сам, казалось, превращался в мертвеца. Грустным и серьезным он никогда еще его не видел. — Прости меня, — Вэй Ин редко говорил так тихо. — За все, что я на тебя навлек. — Вы всегда желали мне добра, молодой господин Вэй. Вы не виноваты ни в чем из того, что случилось со мной и со всеми нами. — Мне виднее, в чем я виновен, а в чем нет. Прости и за то, что… Я должен был понять раньше. Тогда бы я не причинил тебе лишней боли. — Это был мой выбор, и вы мне ничего не обещали. А мертвым не больно, — Вэнь Нин попытался улыбнуться. — Но сейчас тебе больно, — Вэй Ин приложил руку к его груди над сердцем, которое, конечно, гулко и часто билось. — Сны — это только сны. Когда я проснусь, больно не будет. — Прости, — Вэй Ин покачал головой, мягко притянул его к себе и, наклонившись, — теперь он снова был выше — поцеловал. Если бы Лань Ванцзи увидел это, то вряд ли бы понял и, наверное, счел бы изменой. И был бы неправ. В этом поцелуе не было страсти — была осторожная забота, с какой никто никогда не прикасался к Вэнь Нину, и нежность, от которой останавливалось сердце. Он то закрывал глаза, то распахивал их, чтобы видеть и запомнить, как это, когда все происходит по-настоящему… почти по-настоящему. От ласковых губ по телу растекалось живое тепло, и Вэнь Нин, все понимая, длил поцелуй, пока это было возможно, а потом зажмурился, зная, что сейчас проснется. Комната порыжела от лучей опускающегося солнца. Никто их не побеспокоил, и они, не глядя друг на друга, поднялись. — Мне надо вернуть курильницу на место… Вэнь Нин? — Да, молодой господин Вэй? — Чего ты хотел бы? Где бы ты хотел жить? Я не успел спросить тебя еще раз после храма Гуаньинь. Не произнесенное, но понятое «если ты хочешь покоя…» повисло в воздухе. — Я желаю быть там, где А-Юань. Если вы разрешите мне остаться здесь, больше я ничего не хочу. Мне здесь нравится. — Кажется, да, — Вэй Ин обвел глазами комнату: книги, книги, свитки, даже вазочка с засушенными цветами, которые как-то летом собрал для Вэнь Нина Лань Юань… Вэнь Юань. — Вам надо вернуть курильницу. — Да, — Вэй Ин кивнул и ушел быстро, не оборачиваясь. Когда его не стало видно, Вэнь Нин тоже вышел из домика, но направился в другую сторону. Ручей не замерзал на зиму, темная вода несла и крутила льдинки и сухие листья. Если бы он мог плакать, вода унесла бы и слезы, но и плач, и смех умирали внутри. — Господин Вэнь! Господин Вэнь! — таким колокольчиком на все Облачные глубины звенел только Лань Цзинъи, и только он мог бегать, когда не видели старейшины, далеко опередив друга. — Помогите нам! — Вы опять сидели на снегу? — А-Юань подоспел и укоризненно взглянул, спохватился и склонился в поклоне. — Мы просим вашей помощи, там большой камень… Простите, у вас что-то случилось? — Почему ты так решил? — Мне показалось, что… — А-Юань еще раз поклонился. — Извините. Лань Цзинъи, торопясь, готов был хватать их обоих за рукава и тянуть. Вэнь Нин пошел следом за ними, слушая звонкие голоса и беспричинный юношеский смех. И если бы он мог, он бы сейчас улыбался.