Удачное приобретение

      Как и ожидалось, Эдвард обнаружился на чердаке: он стоял возле разбитого окна, всей своей несуразной фигурой воплощая какую-то обреченность, ощущаемую даже на расстоянии. Наплевав на грозящие проломиться под моим весом доски, я подлетела к нему и вцепилась рукой в плечо.       – Что это ты задумал?       Он будто не расслышал.       – Эдвард! – позвала я чуть громче.       – Он лежал там, – невпопад отозвался тот.       – Кто? – почему-то шепотом спросила я.       – Человек, которого я убил.       Я не нашла ничего лучше, чем ляпнуть:       – Так это правда?       Эдвард чуть повернулся ко мне и очень внимательно посмотрел. Я невольно поежилась и остро захотела откусить свой болтливый язык.       – Правда, – ответил он так тихо, что я разобрала слово только по артикуляции.       Я придвинулась поближе и тоже посмотрела вниз. Там был заброшенный фонтан с торчащим посередине кустом в виде кисти. Никаких следов не осталось, только осколки стекла под самой стеной выдавали, что из окна все же кто-то выпал. Я машинально стерла с левого предплечья щекочущие струйки крови и задала вопрос, который интересовал меня больше всего на свете:       – Почему?       – Он угрожал… ей. – Теперь Эдвард совсем отвернулся от окна, и в наступающих сумерках я никак не могла разглядеть выражение его лица.       Ей… та девушка, о которой мне рассказывали в городке, старушка в супермаркете… Ким. Моя рука по-прежнему лежала у Эдварда на плече: я слегка сжала ее и положила вторую ладонь ему на грудь, прямо напротив того места, где должно располагаться сердце. Он вздрогнул и, как мне показалось, выжидательно на меня посмотрел.       – Знаешь, – начала я, глядя ему в глаза, ярко блестевшие на укрытом тенью лице, – в одной книге я вычитала, что любовь – это когда ни о чем не нужно жалеть. Не жалей ни о чем, Эдвард. И не вини себя.       Он покачал головой.       – Я лишил человека жизни. Я – убийца, и это не исправить.       Я опустила голову и задумалась, не зная, что еще можно сказать. У меня никак не получалось воспринимать его как убийцу, несмотря на «разрекламированный» местными жителями образ маньяка с лезвиями, но формально он был прав. Поэтому аргументы хотелось подобрать железобетонные. К сожалению, все, что приходило на ум, скорее, напоминало белые пушинки одуванчика, разлетающиеся от легкого дуновения ветерка. А потом я вновь посмотрела в эти страдающие глаза на словно бы неживом бескровном лице – и слова полились сами собой.       – Послушай меня, ты не убийца, – я вложила в эту фразу всю искренность, которая когда-либо рождалась в моем сердце. – Ты сделал то, что должен был. Если бы кто-то угрожал моей семье, я разорвала бы его на мелкие кусочки, и ни на секунду бы не засомневалась в правильности своего поступка. Это нормально – защищать тех, кто тебе дорог, тех, кого любишь. За это никто не осудит. И тем более нельзя осуждать самого себя. – И без всякого перехода спросила: – Хочешь, я посижу тут с тобой?       Эдвард ответил не сразу, очевидно, ошеломленный моей пылкой речью.       – Всю ночь?       – Всю ночь. Только схожу за пледом, а то по ночам пока что зябко. И за сигаретами – ты не против?       – Нет, не против. – Эдвард потоптался и добавил: – Спасибо. Ты не сердишься на меня за?.. – он скосил глаза на порезы.       Я помотала головой.       – Сама виновата. Ладно, подожди, я скоро вернусь.       Окрыленная, я скатилась по ступенькам вниз, наскоро полила на раны йодом, стискивая зубы и тихонько шипя разнообразные ругательства, перевязала руку и заметалась, хватая плед, фонарь, запечатанную пачку сигарет и консервную банку, служившую пепельницей. Подумав, прихватила еще и гитару – вроде бы Эдварду понравилось, как я играю, судя по царапине на корпусе. Еще подумав, взяла пачку галет, упаковку вяленого мяса и початую бутылку местного вина, потому как ужин я, видимо, сегодня благополучно пропускала. И поскакала обратно наверх.       Эдвард стоял там, где я его оставила. Не церемонясь, я опустилась на лежбище, которое он себе устроил в заброшенном камине, и похлопала рядом с собой:       – В ногах правды нет. Иди сюда. – Пока я собиралась, мне пришло в голову, что неплохо бы обсудить всю эту ситуацию с домом, из-за которой и разгорелся сыр-бор. Так что с этого я и решила начать, благо, впереди была вся ночь, чтобы наизвиняться за сказанные в пылу спора гадости и решить, что делать дальше.       Он неловко подошел по скрипящим половицам, а я подумала, что стоит перенести его убежище вниз, пока чердак не починят строители, потому как если Эдвард загремит вниз с такой высоты, то его даже сам Ларри не соберет.       Эдвард сел рядом, взмахнув для равновесия руками и вытянув покалеченную ногу вперед. Я помялась… и как в холодную воду:       – Я хотела поговорить насчет дома. – Эдвард насторожился. – Ты прости за то, что я сказала. Я так не считаю на самом деле, просто ты меня очень разозлил. Я знаю, что ты существуешь, что ты настоящий. Но все-таки официально ты нигде не числишься, поэтому дом считается нежилым. Поэтому его продали мне. И богом клянусь, его покупка была самым правильным поступком, который я совершила за всю свою непутевую жизнь. Потому что иначе бы я не встретила тебя. А это – самая лучшая встреча за всю мою непутевую жизнь.       – Правда? Лучшая встреча… со мной?       Я улыбнулась:       – Ну да. Представь, что дом достался бы кому-нибудь другому. Какому-нибудь дельцу, который сровнял бы его с землей, а тебя отправил бы на помойку или разобрал к чертовой матери.       В глазах Эдварда отразился самый настоящий ужас.       – Разобрал? Вот так? Я же… живой.       Я вытащила зубами пробку из бутылки.       – А ему было бы плевать. Людям обычно плевать друг на друга. Да если бы он только заподозрил, что ты можешь помешать ему получить прибыль, он бы тебя в бетон закатал.       – В ка-какой бетон?       – Из которого сделал бы фундамент для многоэтажного гаража, строящегося на месте твоего дома. – С этими словами я отхлебнула глоток прямо из горлышка.       Тут я заметила, что Эдвард дрожит, и поделилась с ним пледом.       – Но так нельзя, – пробормотал он, – это неправильно. Это же мой дом.       Я вздохнула. Ну как объяснить ему, что этот мир по большому счету большая лужа дерьма, и чтобы выбраться оттуда, надо цепляться зубами и когтями, выгрызая себе место под солнцем. Или иметь крылья, чтобы парить в небе… как он. Хотела бы я не знать жестокости этого мира. Эдвард лишь коснулся этой мерзости – и уже опалил крылья… я взглянула на его культю… и потерял перья.       – Да ты не бойся, – нарочито бодро заявила я. – Этого же не случилось… и уже не случится. Вот увидишь: отремонтируем дом, починим тебя – и все наладится. Туристы будут жить в номерах и радоваться аттракционам, а ты будешь спокойно заниматься любимым делом – стричь кусты, вырезать фигуры изо льда. Закажем лед, его привезут с гор…       – Не нужно привозить, – заметил Эдвард, – он сам появляется.       Я удивилась:       – Как это сам?       Он пожал плечами.       – Не знаю. Просто сам. А ты?       – Что я?       – У тебя тоже есть кто-то, кого ты… любишь?       Я улыбнулась и, достав из внутреннего кармана бумажник, вытащила из него фотографию.       – Есть. Дочка, ее зовут Дара. Вот она, смотри. – Я поднесла фото поближе к его лицу, чтобы он мог разглядеть.       Эдвард внимательно рассмотрел портрет Дары.       – Красивая.       – Она замечательная. – Я убрала фотку обратно. – Еще бабушка. И… был один человек… мы любили друг друга. Но он – перекати-поле: всегда в дороге, никогда не сидит на одном месте. Я была такой же, пока не родилась Дара. Тогда я захотела осесть на одном месте, чтобы у нее был свой дом. А он… он не захотел. И мы расстались. Иногда бывает очень трудно удержать того, кого любишь.       – И еще труднее отпустить, – тихо закончил Эдвард.       – Да ты философ! – усмехнулась я.       Я подняла глаза и внезапно встретилась с ним взглядом. Так мы смотрели друг на друга какое-то время, словно обмениваясь мыслями в подступающей темноте, освещенные одним лишь голубоватым светом галогенового фонаря.       – Какая она была? – то ли спросила, то ли только подумала я.       – Чудесная. Самая прекрасная на свете. Самая добрая.       Эдвард отвернулся.       – Он был сильным, добрым и веселым, – продолжила я. – С ним я чувствовала себя свободной, как птица… Мы колесили по дорогам, нигде не задерживаясь надолго. Пели, танцевали… Потом родилась Дара, и я вернулась домой. И однажды он ушел. Ни записки, ни слова. И ничего не осталось.       Я вдруг поняла, что ни с кем еще ни разу не говорила об этом. Бабушка не поняла бы меня, а Ларри… это Ларри       Повинуясь внезапному порыву, я ткнулась Эдварду в плечо.       – Теперь понимаешь, почему мне так нужен этот дом? Это будет замок, который я подарю дочери. Чтобы она всегда была со мной… Чтобы больше никогда не рвалась эта нить… Понимаешь? Там, в сердце, такая тонкая нитка, она натягивается до предела, а потом рвется, и так больно…       – Я понимаю, – просто ответил Эдвард.       Негромко звякнули лезвия, когда он уперся ладонью в лежанку и обнял меня покалеченной рукой. А я неожиданно для себя расплакалась, бессвязно повторяя:       – Так больно… так больно…       Наконец слезы иссякли, и я уже корила себя за это проявления слабости. Вывернувшись из-под руки Эдварда и выпрямив спину, я спросила:       – Хочешь, я тебе сыграю? Я не ахти какой музыкант, но кое-что умею.       – Сыграй, – согласился он.       – Все равно что? – уточнила я.       Эдвард кивнул, и я достала гитару из чехла.       Так мы и просидели всю ночь. Я играла, пока пальцы не запросили пощады, изредка прихлебывая оказавшееся неплохим вино, а Эдвард сидел и задумчиво глядел на фонарь, в стенки которого бились жирные и мохнатые ночные мотыльки. Ближе к утру глаза у меня начали слипаться.       – Ох, Эдвард, похоже, я не сдержу обещание, – сонно проговорила я.       – Не страшно. – Он стряхнул с плеча плед и встал. – Ложись.       Я не заставила себя уговаривать, забралась с ногами на продавленную кровать и завернулась в плед.       – А как же ты?       – Я не сплю. – Эдвард улыбнулся. – Буду глядеть в небо и ждать рассвета.       – Лучше останься тут, – посоветовала я. – На эти доски смотреть-то страшно, не то что ходить. Садись, места хватает.       – Хорошо, – согласился он.       Глаза у меня почти совсем закрылись, поэтому я только почувствовала, как прогнулась под тяжестью его тела кровать.