Три солнца, пять, семь

      Глаза закрыты, дыхание сперло, в горле так сухо, словно он не пил больше трех дней. Он просыпается, чувствуя, что сонный паралич все еще не отпустил его. В последнее время он часто просыпался именно в таком состоянии. Ему снились непрекращающиеся кошмары, каждую ночь одно и то же, один и тот же ужас преследовал его.       За окном расцветало оранжевым утро. Оранжевый. В последнее время этот яркий цвет стал частью его жизни. Он уже не раздражал, а его отсутствие вызывало ломку. Раньше он боялся и не любил смотреть на солнце, а теперь не мог оторвать глаз. Его солнце, прыгающее, бегающее, веселящееся, старающееся изо всех сил. Его такое близкое и при этом далекое и недоступное солнце, как при рассвете, как каждое его утро, когда он просыпается после кошмара и смотрит в окно.       Может ли быть что-то ироничнее того, что он сам всегда любил черное. Такое же черное, как часть его сознания. Полностью поглощающее свет, прекрасный солнечный свет, которому удавалось отразиться только под определенным углом в определенную фазу луны. Он не ревнивый, просто жадный. Ему хочется поглотить солнце, стать личной черной дырой, но воспоминания о том, как именно происходит этот процесс, полностью снимают пелену романтичности со сравнения. Ему вовсе не хочется, чтобы его солнце расщепилось, растворилось в нем, о нет, это не то, что ему хотелось, вовсе нет, он любит свое солнце.       Будильник прозвенел ровно через пять минут после пробуждения. Пять минут глупых, бессмысленных размышлений. Он подождал еще две минуты, а на восьмой поднялся с кровати. Пять, семь, восемь. Ему очень хочется быть счастливым. Он вспоминает, как Хината недавно рассказывал ему про значения чисел, вычитывая их из какого-то дешевого журнала. Было бы так классно, если бы иероглифы решали нашу судьбу.       Он никогда не закрывает штору до конца. Боится проспать рассвет, когда солнце, поднимаясь, врывается в его комнату. Жаль, лишь лучами. Жаль, не его.       Шаги до ванной комнаты и обратно. Все это совершает мышечная память, его сознанию не нужно в этом участвовать. Его сознание занято, оно забито оранжевым вихрем, крутящим счастливые числа и посмеивающимся над ним, ведь «такие люди не бывают счастливы». Он со злостью натягивает школьную форму, привычно обволакивающую тело. Старая фраза на новый лад. Впрочем, не особо то и новый.       Быстрый спуск вниз. Любящие родители смотрят на него с такой теплотой. Эта любовь теплая, можно быть уверенным, что не обожжешься, но он всегда боялся обратного.       — Тобио, сынок, ты сегодня опять задержишься с Хинатой на тренировке? Она говорит тихо и улыбается. Она не чувствует, как бушует в нем черная дыра, не чувствует его жажды, не видит его страхов и это делает его счастливым.       — Скорее всего, этот хоббит не угомонится пока не перестанет чувствовать собственные ноги.       — Бедняжка, он так может себе и травму заработать, колени это все-таки серьезно, если их не жалеть, то они быстро износятся.       Отец рядом согласно кивает.       — Да, спортсмены рано стареют, особенно такие безбашенные, которые истязают себя.       Чужая рука протягивает миску с рисом, мама смотрит вопросительно, спрашивая, чего именно он хочет. Он слабо трясет головой и приподнимается, чтобы самому положить еду. Слова отца слабо отдаются в нервах, хочется возразить, но возражать нечего. Кушают они в непринужденной тишине, которая с ним только утром и ночью, только дома, потому что солнца не только яркие, но и довольно громкие. Сумка кинута около входа, бенто аккуратно завернуто и на месте, кроссовки зашнурованы, он стоит и смотрит на экран телефона, где ярко светится чужое сообщение. Он подхватывает сумку и бежит, бежит на место встречи, пролетая мимо стоящего друга вперед, зная, что он побежит за ним следом.       — Тупояма, стой, я обгоню тебя! — улыбка невольно пробуждается ото сна.       Класс все такой же, как всегда: в школе редко может что-то поменяться меньше чем за день.       — Слушай, Кагеяма, твои круги под глазами с каждым днем все больше.       Он смотрит таким внимательным взглядом, который бывает только у него, даром, что считается простаком.       — Не твое дело.       — Да ладно тебе, признайся, играешь в игры всю ночь? Неужели, пока меня не было рядом, Кенма успел тебя покусать в летнем лагере?       Кагеяма называет эти веселые блики в чужих глазах рыжими смешинками.       — А что, он изъявлял такое желание?       Но звонкий и чистый смех он любит больше.       — Представь, совсем обнаглел, но я ему запрещал, так что если он и посмел, то я не причем.       — Не волнуйся, меня никто не кусал, — уверяет, стараясь отвлечь от просвечивающейся усталости своей неумелой улыбкой, которая всегда превращалась в ухмылку. Отведя глаза на минутку, он поздно заметил тянущиеся к нему руки. Немного грубая из-за ежедневных тренировок кожа соприкоснулась с его, лицо притянули к чужому, сердце сжалось до атома.       — Кагеяма-кун, ты же не тренируешься без меня, а, ты нормально спишь?       Он, сдерживая дрожь, освобождает свое лицо из чужого плена.       — Я не тренируюсь без тебя, в сутках слишком мало часов, чтобы такое было возможно.       — Может, у тебя бессонница?       — Да что ты пристал?! Кошмары у меня, засранец, ясно?! — нервы не выдерживают чужого напора, и он взрывается, а после напряженно следит за удивленным другом.       Тот некоторое время хлопает глазами, а потом тянет длинное и раздражающее Кагеяму «а-».       — А пить снотворное ты не пробовал?       Кагеяма смотрит на него убийственным взглядом.       — Ну, чего ты смотришь так, Бакаяма, я просто спросил!       — В средней школе у меня было привыкание, поэтому я не могу.       — А, ясно, а в средней тебя тоже мучали кошмары?       — Не совсем, тогда, скорее, бессонница.       — А, может быть, ты на самом деле летучая мышь, и тебе нужно спать днем, где-нибудь в пещере, вверх ногами?       — Я даже не буду спрашивать, тупой ли ты, потому что и так ясно, что да.       Хината надул щеки и фыркнул, показывая всем своим видом, что он злится.       — Слушай, а давай устроим пижамную вечеринку, а?       Сперва Кагеяма не понял заданного вопроса. «Пижамная вечеринка» была из тех словосочетаний, которые им воспринимались, как иностранные, он некоторое время пытался перевести на японский, пока рыжик смотрел на него в ожидании. По мучительно думающему лбу стекала капелька пота, он был у ответа, почти понял, почти узнал.       — Хината, ты придурок, какая еще нахрен пижамная вечеринка, я тебе кто, по-твоему?       — Друг? А друзья устраивают такие сборища. Можно позвать еще остальных, повеселимся, а ночью будем следить, чтобы Кагеяма-кун спал сладким сном.       От него сквозила непогрешимая уверенность, так было всякий раз, когда он что-то решал для себя и не собирался от этого отступать. С таким Хинатой было бесполезно спорить.       — Эх, ладно, но остальных не будем звать.       Тот моментально засветился, бесконечный поток идей и вопросов было не остановить, вопросов, на которые он сам же отвечал, у них так всегда.       Кагеяма думал о «вечеринке», состоящей из двух человек, всю тренировку, это не сильно отвлекало его, руки знали что делать, все его тело жило рефлексами. Из потока идей от Хинаты он понял только то, что ночевать они будут у него, и то, понял он это только потому, что ему дали больше двух минут, чтобы выбрать. Глаза внимательно наблюдали за шустрым партнером. Он забивал. Три, пять, семь, восемь. Он чувствовал себя «счастливым», когда смотрел, как его солнце парит, полностью доверяя ему. С приходом в Карасуно, любовь к волейболу стала сильнее, умножаясь на эти новые чувства, которые, как часы, тикали каждую минуту на кромке сознания.       У них был небольшой перерыв. Он сидел на скамейке с бутылкой воды и наблюдал, как Хината забавляется с Ноей и Танака. Если бы существовал мир абсолютной тишины, то эти трое были бы всадниками апокалипсиса для такого мира.       — Ты в нем так дыру протрешь, Кагеяма-кун, своим-то взглядом.       Рядом присел Суга-сан со своей фирменной улыбкой. Кагеяма так и не научился прятаться от этого взгляда, так и не понял, как тот читает его насквозь. Он не знал, единственный ли Суга понял его чувства, но любопытствовать об этом не хотелось, если кто-то понял, но не устроил скандала, значит не особо и против.       — Прекратите, пожалуйста, я просто наблюдаю, чтобы он не сломал себе что-нибудь.       — Ты такой заботливый, — иногда, когда его тонкая улыбка вот так растягивалась, Тобио вспоминал Ойкаву. Вспоминать Ойкаву всегда было неприятно, он не любил это делать. — Я слышал от Хинаты, что вы сегодня вдвоем будете ночевать у тебя. Неужели ты решился действовать, Кагеяма-кун?       — У этого идиота язык, словно желе, эх. Это он сам предложил, узнав, что… мне в последнее время плохо спится.       — Бессонница? — он чувствовал, как его аккуратно считывают. Этот человек, вообще, догадывается, как он страшен?       — Да, что-то типа того.       — Ясно. Удивительно, что он сказал, что это будет только ваш вечер, когда Танака предложил собраться клубом, неправда ли?       Кагеяма почувствовал, как сердце забилось сильнее. В последнее время оно и правда жило по своей воле.       — Просто…       — Он просто хочет побыть наедине со своим партнером, да?       — Суга-сан, пожалуйста, прекратите меня дразнить.       — Ой, прости, — его улыбка исказилась. Извиняясь, этот человек мог разговаривать одними чертовыми улыбками. Кагеяма завидовал этой способности. — Я немного забылся, прости, пожалуйста, тебе тяжело сейчас, а я тут шучу. Я подозреваю, что это ты предложил вдвоем, и, знаешь, это не мое дело, но, возможно, это шанс что-то сделать?       Он похлопал его по спине и вприпрыжку пошел к капитану.       У Кагеямы было много шансов что-то сделать, больше, чем, казалось бы, положено, но он не мог, потому что боялся и отказа, и согласия. Он посмотрел вслед семпаю. Вот бы и ему все казалось проще.       — Бакаяма-сама, не изволите наконец отвиснуть и вернуться со мной к сетке? — лицо Хинаты вновь было непозволительно близко, большие яркие глаза смотрели на него с немым вопросом, который вряд ли касался сетки. Кагеяма мог бы ответить, вот только вся его смелось пропадает, когда его глаза отражаются в чужих, таких ярких и умаляющих. Мяч в руке и отдаленное любование для него «привычнее», и поэтому он бежит обратно к сетке, прекрасно понимая, что это ловушка. Он три раза подбрасывает мяч на пробу, Хината забивает пять, Ноя-сан успешно подбирает семь мячей, у них превосходство в восемь очков. Он хотел бы стать счастливым, но не верит, что это возможно.       Тренировка закончилась, они полчаса покидали друг другу мячик, а теперь медленно шли рядом. Хината медленно катил велосипед и иногда исподтишка смотрел на Кагеяму.       — Говори уже, давай.       Тот, пойманный с поличным, слегка покраснел, что скрылось в ночи.        — Я просто… почему ты сразу не сказал мне, что тебя мучают кошмары. Это так странно, какой смысл — это скрывать, я еле вытянул из тебя это.       — Не преувеличивай, я просто не видел в этом смысла, вот и все, нет нужды беспокоиться по таким пустякам.       — Я хочу! Я хочу беспокоиться по этим пустякам и хочу, чтобы ты делился ими со мной. Неужели ты не доверяешь мне?       «Я не доверяю себе», — застряло у него в горле.       — Доверяю, идиот, пошли быстрее, — он ускорил шаг, понимая, что если обернется сейчас, то точно проиграет своей выдержке.       — Кагеяма…       — Уже темнеет, шевели ногами! — он шел вприпрыжку, чувствуя чужой взгляд спиной.       Он замедлился около дома. Дверь приятно скрипнула, запуская их внутрь. Обувь аккуратно разместилась друг рядом с другом, ноги почувствовали прохладу пола, несмотря на носки.       — Ты хочешь что-нибудь поесть, попить? Может сок?       Он повернулся к нему, ожидая ответа и все еще избегая прямого взгляда.       — Да, может, сок.       — Хорошо, тогда поднимайся пока, располагайся, а я принесу графин.       Он доставал посуду и сам сок под топот чужих ног. Его немного трясло, так было всегда, когда они оставались вдвоем. В летнем лагере его спасало присутствие команды, впрочем, его всегда это и спасало, наедине же блеск в чужих глазах гарпуном вынимал из глубин его сознания все желания и страхи одновременно. Стаканы звякали друг о друга, пока он поднимался в свою комнату. Поставив графин на пол, он взялся за ручку двери и осторожно открыл ее. Хината сидел на полу и смотрел на их семейную фотографию, она была единственной фотографией в этой комнате, если не считать небольшую фотографию Хинаты, которую связующий прятал во внутреннем нагрудном кармане. Он сам пришил этот карман. Взгляд Шое излучал такой мягкий свет, что у Кагеямы перехватило дыхание, казалось, что внутренние демоны растворяются, страхи становились бессмысленными.       — Почему ты торчишь у порога?       Почувствовав смущение из-за того, что его поймали с поличным, он прокашлялся и невозмутимо зашел внутрь.       — Сок апельсиновый.       — Отлично, я люблю такой.       «Да ты сам весь апельсиновый», — проскользнула мысль у Кагеямы.       — Иногда мне кажется, что я твоя личная Горгона Медуза.       Кагеяма, вновь застывший из-за своих мыслей, удивленно приподнял бровь?       — И почему же это?       — Вот из-за таких моментов, — он ярко улыбнулся, посмеиваясь над своей шуткой.       Бодренько вскочив, он подошел к другу и забрал графин с жидкостью из его рук.       — Пошли сядем, Кагеяма-кун, предлагаю сегодня отвлечься от всего нам привычного и посмотреть какой-нибудь фильм.       — Про волейбол?       — Конечно.       Хината нашел какой-то спортивный фильм, где фигурировал волейбол на фоне. Они сидели, прилипнув к друг другу, то поглядывали в экран, то друг на друга.       — Кагеяма-кун… — подал он голос, тихо, будто боясь спугнуть. — Кагеяма-кун, может, нам стоит поговорить?       Кагеяма взглянул на него и пропал. Тот смотрел с такой искренней мольбой, никогда прежде в них не было такого отчаяния. Он почувствовал, как сзади возвысилась воображаемая стена, закрывающая все пути бегства. Тяжело сглотнув, он ответил.       — О чем?       — О… нас?       Мозолистая от частых ударов об мяч ладонь вцепилась в его рукав. Кагеяма почувствовал, как тщательно возводимые им стены крошатся из-за мольбы в чужом голосе.       — Хината, я… — он хотел сказать о том, что им не о чем говорить и что его глупый друг опять себе придумал черт знает что, но слова застряли из-за того, как завораживающе заходящее солнце отсвечивало в чужих волосах.       Его руки тряслись, когда он подносил их к чужим щекам, глаза слезились, но он не отводил их, вперив взгляд в его собственное светящее солнце. Он чувствовал, как внутри все взрывается, а потом опять соединяется обратно, вновь и вновь, три раза, пять, семь. Может, стоит попробовать побыть счастливым?       — Я говорил тебе, что порой ты выглядишь так кошмарно поэтично?       Легкий смех вырвался из груди, срывая последние замки, и он с улыбкой пробормотал в чужие губы:       — Когда это ты выучил такие словечки?       Он поцеловал его, впился в губы, не имея понятия, что делать дальше. Они мяли друг другу рты, слабо посмеиваясь. Случайно задев зубами чужую нижнюю, он, извиняясь, провел по ним языком и почувствовал, как внутри разливается жар. Их дыхание утяжелилось, они прижались к друг другу потеснее, поцелуй стал мокрым, воздуха все меньше. Он как можно нежнее оттянул ту самую укушенную губу, выпуская ее с влажным звуком. Они смотрели друг другу в глаза — на фоне чужие разговоры из телевизора, последние лучи солнца нежно мазали по стенам.       — Узнал у Ямагучи.       — Так вот значит, о чем вы в последнее время шепчетесь. Обсуждаете меня?       Он чувствовал, как внутри все сжимается от счастья.       — Я не знал, как мне быть, поэтому мне нужно было с кем-то поговорить, и на этой почве мы как-то еще сильнее сдружились.       Кагеяма понимал, о чем именно ему нужно было поговорить.       — Я довольно сильно колебался… Прости, я…       — Я знаю, я тоже боялся, а у тебя был не очень хороший опыт в отношениях с людьми. Я видел все, ты такой простой, все эмоции просто на лбу, ха-ха.       Хината почувствовал слабый толчок под ребра.       — Я просто не хочу все испортить, потому что знаю, что могу это сделать.       Собственная честность удивляла, но он чувствовал, что больше не может ему лгать. Костяшек пальцев легким поцелуем коснулись мягкие губы.       — Как только Кагеяма-кун начнет что-то портить, я обязательно скажу ему, и мы вместе постараемся это исправить. Мы теперь… мы теперь пара, ведь так?       Его скулы окрасил яркий румянец, и он с безграничной надежной посмотрел в глаза напротив.       — Мы… да. Конечно.