Не верь чувствам.

– Ну же, иди сюда. – противно фальшиво звучит мягкий голос, приглашающий в теплые объятия длинных рук. – Н-нет, пожалуйста. – ровный голос предательски дрожит, а его обладатель двигается на встречу мужчине, словно бы по собственной воле. – Ну не бойся. Я не сделаю больно, ты же знаешь. – губы растягиваются в доброй и понимающей улыбке. Лишь не многие поймут, что это оскал. А пальцем подманимвкт к себе, вскоре приподнимая за подбородок хорошенькое личико. – П-пожалуйста, не надо, прошу... – прерывисто вдыхает, пока от паники и безнадеги с глаза падает слеза. – Ну, солнце. Я же добрый. Ты мне веришь? – мужчина осторожно касается влажной щеки обсохшими губами и слизывает слезу. А мальчик верит. Ну не совсем уже мальчик, а рослый, шестнадцати летний парень с рыжими волосами и яркими безмятежного моря цвета глазами. Он снова верит, надеется, что ад прекратиться, что этого всего не будет и его просто отпустят, на что / безумный / доктор и, по совместительству, его босс, лишь усмехается, мягко сначала целуя в шею, а потом ловко и резко разрывая одежду - оголяя. Чуя беспомощно всхлипывает, покорно за шею обнимая и покрываясь мурашками от прохладного воздуха. В отличии от доктора он был полностью без одежды. На столе. На обычном дубовом столе, и казалось сейчас, стол операционный был бы лучше в сто раз. Только так не оказывается. Стянутые брюки и наспех растянутое колечко мышц, даже без попытки сделать проникновение мягче. Доктор Мори входит рывками, прекрасно зная, до какого момента сможет держать это в тайне, и до какого момента тело рыжика не порвётся. Не остановился. Заигрался, потерялся во времени, не заметил, что на дорогой ворсистый белый ковер струями течет кровь, а мальчишка под ним на грани потери сознания. Не замечает и потом, когда к крови примешивается белая склизкая жидкость, и одевается, оставляя свою «жертву» валяться на столе, со словами " Что б через десять минут тебя в кабинете не было. " И уходит заваривать кофе. Накахара знает, что будет, если не уйдет. Это повторится, только теперь ему порвут и глотку. А ещё потом будет болеть голова, от вечно оттянутых волос, а ноги будут подкашиваться от бесчисленного количества ударов. Поэтому покорно садится, сам, казалось, не замечая лужу крови, и с трудом одевается, еле сдерживаясь, что бы не взвыть и не разреветься прямо тут. Но слезы ведь, удел слабых, да?... Выходит, едва доползая до кабинета, и даже не заходя, сползает по стенке, пряча лицо в ладонях. Не замечал, не хотел замечать, как внизу что-то противно сочится, моча брюки, а вскоре и ламинатный пол. Просто теряет сознание. Оказалось ведь все намного хуже, чем мог представить даже сам Огай или тот же Чуя. Застрявший узел, кровопотеря, что была, между прочим, не маленькая, и разрыв внутри, едва едва не задевающие органы, но лишая теперь омежку возможности иметь детей, а так же, возможно, и проблемы с пищеварением, что в будущем сказалось на нем очень сильно. Рыжик оказался как раз на операционном столе и ему хотелось умереть. Сдавал анализы и безумно хотел исчезнуть, ведь с таким жить не возможно. Огая засудили, рассказав все его подчинённым. И о Накахаре тоже. И теперь он боялся там появляться. Просто попадаться на глаза, или что-то услышать. Но приходит, просто потому что в его кабинете есть кот, которого надо забрать. Но в кабинете его ждёт Дазай. Глава исполкома, бинтованная скумбрия и в принципе, психически неуравновешенный человек, что с озорным блеском в глазах прижимает коротышку к стене и разрывает длинную футболку, оставляя того в шортах и в шоке. С победным огоньком смотрит на Накахару тот, кто добивался его несколько месяцев, и с таким же блеском смотрит, как его ненаглядный выбрасывается из окна, раня лицо, да и все тело. Ему семнадцать. Кома. Кровопотеря и нарушение работы органов. И он не проснулся. Тем временем молоденькая судья прогибалась под доктором, тоже истекая кровью, ведь теперь он уже не следил за жизнью жертвы.