Белый лунный свет

— У тебя всегда получается так, будто ты ни в чем не виноват! Смотреть на разгневанного Не Минцзюэ — то еще испытание. Цзинь Гуанъяо научился не вжимать голову в плечи, но внутри все равно холодеет. Но между ними встает белая фигура, загораживает собой. Очень близко, так, что Цзинь Гуанъяо достаточно сделать шаг вперед, чтобы уткнуться лицом в черные волосы, в белый шелк, так, что он почти чувствует это прикосновение. А старший брат сейчас смотрит в лицо Лань Сичэня так близко, что всего один шаг… Цзинь Гуанъяо, не видя, знает, как прокатывается ком по горлу Не Минцзюэ, как дергается кадык. И делает шаг, но не вперед, а в сторону, выглядывает из-за плеча. Ловит взгляд и еле заметно кивает, подтверждая: сегодня будет. Все будет. Что бы они делали без Лань Сичэня? Давным-давно убили бы друг друга? Цзинь Гуанъяо кривит губы в усмешке: необязательно иметь силу и рост, чтобы быть опасным. Может быть, это было бы и к лучшему. Названый брат, чистая душа, раз за разом вставал между ними, мирил, сглаживал противоречия, сам не понимая, что творит. Цзинь Гуанъяо знает, когда влюбился в него — нет, пропал раз и навсегда с самой первой встречи. А Не Минцзюэ — когда? Не Минцзюэ знал Лань Сичэня намного раньше, может быть, с детства? Он не спрашивает и не спросит. Это Не Минцзюэ спросил однажды — точно так же, как сегодня, рыкнул, схватил за плечи, оторвав от пола, затряс, как пес водяную крысу. — Как ты смеешь! Ты!.. «Посмел» Цзинь Гуанъяо всего лишь посмотреть на Лань Сичэня, и то пока тот не видел, но тому, кто любит сам, достаточно одного перехваченного взгляда, чтобы догадаться. — Как я смею? Пусть старший брат бьет, если хочет, — вместо попытки вырваться он засмеялся. — Побои я могу перенести. Разве Минцзюэ-сюн сможет мне сделать хуже, чем есть? Разве он думает, что я не вижу, как он сам смотрит на нашего второго брата? Не Минцзюэ поставил его на пол, все еще сдавливая плечи, сверлил взглядом лицо. Цзинь Гуанъяо успел подумать отстраненно: как бы искажения ци не случилось прямо сейчас, и ведь он даже не подстраивал это. Случилось другое. Не Минцзюэ зажал рот яростным поцелуем, а потом снова поднял в воздух и понес — к кровати. Насилия между ними не было, даже в тот первый раз. Цзинь Гуанъяо совсем не возражал бы против боли, что она значит для того, кто может вонзить меч себе в живот? У Не Минцзюэ были жесткие губы, жесткие пальцы — но боли он не причинял, был достаточно осторожен и догадался сам лечь на спину, как клещами, сдавливал бедра, помогая держать скорость. И не оставил Цзинь Гуанъяо без внимания — крепко, всей ладонью сжал его член, двигал и потирал большим пальцем. Потом они оделись и молча разошлись: говорить было незачем и не о чем. Не Минцзюэ легко разозлить. Цзинь Гуанъяо даже не старается, тот выйдет из себя быстро и успешно. Иногда ему кажется, что старший брат делает это нарочно: чтобы Лань Сичэнь приехал, чтобы улыбался им обоим вместе и по очереди, говорил, успокаивал… Когда Лань Сичэнь приезжает в башню Кои или в Нечестивую Юдоль, там как будто наступает праздник: все притихшее, ясное, светлое. Лань Сичэню можно все там, где главенствуют его названые братья — и ничего не надо от них обоих, кроме мира. У Цзинь Гуанъяо слишком много тайн, о некоторых даже Сюэ Ян не знает; слишком много затаенной злобы и ненависти к живым и мертвым, хороший бы, наверное, из него вышел лютый мертвец. У Не Минцзюэ — сабля, которая вслед за хозяином становится все сильнее, неукротимый нрав и искажение ци впереди. Для них обоих Лань Сичэнь слишком чист, слишком прекрасен, как белый лунный свет, который нельзя тронуть грубыми руками, можно только молча преклоняться. А если молчание становится невыносимо — для этого они есть друг у друга. Они отлично подходят друг другу, о да. Цзинь Гуанъяо знает, кого старший брат хотел бы видеть под собой; Не Минцзюэ знает, кому младший брат хотел бы отдаваться. Со временем соитие перестает быть краткой передышкой — они находят ласки, которые нравятся обоим, подолгу остаются вместе. — Зачем? — спрашивает он однажды, сидя над ним. Не Минцзюэ тоже садится, поднимает его подбородок, заставляя глядеть в глаза. — Потому что это тоже искусство. Как поединок. Можно убить одним ударом из-за угла, как наемник. Можно превратить сражение в самосовершенствование, чем бы оно ни закончилось. «Смысл самосовершенствоваться, если через несколько минут тебя убьют», — что поделать, он не родился среди заклинателей, ему прививали с детства другие взгляды на жизнь. Цзинь Гуанъяо молчит, но слова старшего брата запоминает. В ушах стучит кровь, дыхание шумное, поцелуи громкие, но чистый звук флейты вкрадывается в комнату, как лунный свет, заставляет обоих замереть. Мелодия светлая, как тот, кто ее играет и даже не догадывается, что происходит совсем недалеко от него. И оба начинают двигаться тише, чтобы не порвать эту серебряную тонкую нить. Никто из них не обижается, если другой называет его не тем именем. Цзинь Гуанъяо сидит на чужих коленях, — так у них получается лучше всего, удобнее всего двигаться самому, глушить стоны о плечо. Не Минцзюэ вздрагивает под ним, он уже близок к пику, Цзинь Гуанъяо тоже почти… И, приподняв голову, видит, что дверь приоткрыта, а в ней стоит… Лань Сичэнь исчезает так быстро, будто видение померещилось. Не Минцзюэ дергается было на шорох, и Цзинь Гуанъяо изо всех сил сжимается вокруг него, отвлекая, лишь бы не дать догадаться. Потом он приходит к Лань Сичэню сам — идет как на казнь, все еще видя перед собой расширенные от изумления глаза. Но брат не дает сказать и слова, мягко и властно останавливая. — Ничего не говори. Я не могу осуждать тех, кто любит, и рад, что мои братья счастливы. Цзинь Гуанъяо знает много слов, услышанных от гостей веселого дома, да и от девушек тоже, но ни одно из них не может в полной мере выразить глубину его чувств. — Не говори об этом со старшим братом, пожалуйста. Ты же знаешь, ему… трудно. Так будет лучше, поверь. — Хорошо. — Минцзюэ-сюн, а как ты думаешь, что сделает наш второй брат, если узнает? Предупреждающий возглас рядом очень похож на рык. — А-Яо! — Не бойся. Он слишком добр, он нас не осудит, даже если… Минцзюэ-сюн, ты хоть понимаешь, что лучше бы он нас возненавидел?! — Замолчи! — Хорошо. Хочешь, я тебе поиграю? Не бойся, Лань Сичэнь не услышит. Цзинь Гуанъяо давно не надо смотреть на струны, чтобы сыграть именно то, что он хочет. Сыграть правильно. Сюэ Ян очень смеялся бы, если бы узнал, что он загубил собственный гениальный — без лишней скромности — план. Он и сам посмеивается над собой, когда оказывается в одиночестве, но что ему останется делать, если не с кем будет слушать флейту в ночи и ловить ускользающий белый лунный свет?