До и после

История шиноби начинается и заканчивается смертью. Так уж заведено. Кисаме еще никогда никого не терял. Была смерть, были разочарования — трагических потерь не было. Что ж, ему пришлось пройти и через это. Он всегда думал, что возвращаться в прошлое не стоит. Но теперь он раз за разом окунается в эту воду, темную и мутную. Бережно воскрешает в памяти болезненные, но драгоценные воспоминания. *** Первое, что всплывает, — даже не личное воспоминание, а информация из разных источников. Память заботливо собирает ее, как газетные вырезки, сложенные в альбом на будущее. Образ, сотканный из слухов и сплетен: идеальная бесчеловечная машина для убийства. Смешно. Такие россказни никогда не совпадают с реальностью. Надежнее — увидеть собственными глазами. Кисаме не ожидает ничего особо интересного или принципиально нового, но на таких людей интересно смотреть. Нынешнее поколение совсем другое. Он наслышан о силе Учихи. Это еще ничего не значит. Люди всегда много болтают, но длинные языки несут мало правды. Лучше всего о человеке говорит вкус крови, пущенной в бою. Однако до этого еще далеко. Кисаме верит: у него еще будет такая возможность. *** Их первая встреча проходит ужасно пресно и слишком официально. Итачи в форме АНБУ, окутанный вуалью слухов, переступает порог комнаты. Члены организации с интересом изучают его. В тот день Кисаме не особо приглядывается к нему. Торопиться некуда: успеют еще очертить личные границы. А вот другие ему гораздо интереснее. Кисаме предстоит смотреть на них издалека и изредка встречаться с ними на собраниях — тут лучше сразу определить, чего ждать. Это не так-то просто. Мальчишка тем временем произносит слова приветствия — целая речь, словно он на светский раут явился, а не в логово террористической организации. На данный момент он самый молодой из всех, и это вызывает у многих сомнения. Стоит ли брать такого юнца? Но в Акацки никто не приходит просто так. Подходит для организации новичок или нет, становится ясно почти сразу. Пока Пейн коротко вводит Учиху в курс дела, тот стоит идеально неподвижно: ни одного лишнего движения, никакой суеты. На первый взгляд, в нем нет лишних понтов и самонадеянности, свойственных большинству молодых талантливых шиноби. Он вежливо держит дистанцию, явно оценивая всех собравшихся. Кисаме думает, что не ошибся, запросив Учиху себе в напарники сразу же, как стало известно о его вступлении в организацию. Но от собственных мыслей Кисаме вскоре приходится отвлечься. Он чувствует чужую ненасытную жажду, липкую, как слизь. Ему не нужно много времени, чтобы понять, от кого она исходит. Всего один взгляд подтверждает его догадки. В глазах Орочимару стынет голод. Он замер, как гадюка перед броском, или раздул капюшон, как кобра; тут как не назови, все одно — змея. Кисаме мог бы подойти к Орочимару, одернуть его, чтобы он не зарывался. Пусть Орочимару и легендарный саннин, здесь это не стоит ломаного гроша. Но что Кисаме толку от напарника, который не может за себя постоять? Он решает не вмешиваться, предвкушая зрелище. И не ошибается. *** Вспоротые змеи — это забавно. Они занятно трепыхаются. Интересно, если отрубить голову, как скоро они умирают? Без головы может жить лишь самое примитивное и тупое создание. Кисаме считает, что Орочимару растерял последние мозги, раз решился на такое. Ядовитая змея попалась опытному специалисту и лишилась львиной доли своей отравы. Орочимару должен радоваться, что ему не вырвали его ядовитые зубы. У этого змеелова жесткие методы. Для всех очевидно одно: они нескоро снова увидят Орочимару. Не такая уж большая потеря. *** Вспоротые змеи еще и воняют — чем-то средним между рыбьей требухой и тухлятиной. Кисаме не нравится. Итачи насквозь провонял этим запахом, и это раздражает. Кисаме смотрит на сутулую подростковую спину, и рот его кривится в усмешке раньше, чем разум успевает сочинить особенно скабрезную шутку. Но вместо нее у Кисаме вырывается совсем другое: — С этого дня мы будем в одной команде… Слово за слово. Не торопясь. Пока, наконец, мальчишка сам не показывает зубы — острые, стальные, не раз обагрявшиеся кровью противника. И его укус оказывается метким, настолько, что Кисаме выходит из себя и опускается до угроз. Это потом он поймет: Итачи обладает редким даром видеть больше остальных, подмечать детали и говорить обо всем прямо. Кисаме оценит это. Сейчас же ему моментально становится досадно и немного забавно от того, что мальчишка, которого он совсем недавно встретил, уже успел вывести его из равновесия. Подспудно, погружаясь в знакомую чакру клана Учиха, он испытывает восторг. Но эмоции быстро отходят на второй план, оставляя лишь любопытство хищника, который хочет все попробовать на зуб. Четырнадцатилетний потомок Мадары — не из тех, кто показывает слабину, поэтому он смотрит на своего нового напарника хоть и снизу вверх — но прямо, хоть и уверенно — но без вызова, с явным оттенком скуки. Это заставляет Кисаме улыбнуться. — Так или иначе, давайте весело проведем время вместе. Надеюсь, это не последний наш разговор. *** Учиха оказывается очень интересным собеседником. Его благородное происхождение до боли очевидно. Оно проскальзывает в каждом его жесте — от движения руки до манеры принимать пищу — и отражается в бесконечных ритуалах. Кисаме отдельно следит за тем, чтобы обращаться к Итачи максимально уважительно: ему кажется забавным подчеркивать различие в их происхождении. Чуть позже ирония стирается, оставляя лишь взаимное уважение. *** Четырнадцатилетний мальчик, который говорит о смерти. Не ново в мире шиноби, но Кисаме уже почти начал отвыкать. Война прошла, как прилив. Но прилив, бывает, оставляет на берегу разрушения и кучи гниющего мусора. И с войной без этого не обошлось. У Кисаме складывается впечатление, будто вся пропаганда послевоенного мира направлена на одну простую цель: выбить последний здравый смысл и вырастить машины для убийства — но только теоретические, без мясорубки настоящего боя. Как правило, этим занимаются те самые люди, что сидели в тылу и писали очень правильные планы, которые оказывались неприменимы в настоящем бою. Или совсем отмороженные участники военных действий. И это приводит к плачевным результатам. Кисаме в очередной раз убеждается в этом, когда Пейн дает им поручение привести в организацию Дейдару. — Кто-то сам приходит в организацию, а кого-то приводят, — говорит Лидер. — Этот талантливый мальчишка пригодится нам, но сам он не придет никогда. Кисаме с интересом смотрит на Учиху. Почему именно он? Это становится понятно позже. Чакра Дейдары пульсирует и жжет, как пламя после подкинутой связки хвороста. От нее горит лицо. Кисаме слизывает пот с верхней губы, попеременно глядя на Итачи и Дейдару. Последний явно нарывается, провоцирует, хочет покрасоваться. Итачи этого не любит. И он не дает подрывнику ни единого шанса. Фигурально выражаясь, он ловит его за горло и не отпускает, пока жертва не начинает задыхаться. Метод здесь не важен, только результат. Итачи сразу применяет гендзюцу, а потом решает добить: — Для начала определись, чего в тебе больше: ненависти или восхищения, — хлестко и жестоко, по самому больному. — Ах ты… — рычит Дейдара, бросаясь вперед с намерением ударить Итачи. Голыми кулаками, без всякой техники и тактики. Итачи чуть отступает, уклоняясь от удара, в который Дейдара вложил слишком много силы, и, перехватив руку противника, выкручивает ее. Так резко, что у Дейдары от боли судорогой сводит лицо. Он прогибается, пытаясь ослабить захват, но Итачи держит жестко. — Отпусти. — Я не собираюсь и дальше выяснять с тобой отношения, — Итачи толкает Дейдару на землю и машинально вытирает руки о ткань плаща. — Мне наплевать. Мое задание — отвести тебя к Лидеру, и я собираюсь его выполнить. Кисаме хочет сделать ставку на то, как долго эти двое смогут выносить друг друга. Будь здесь Какудзу, он бы заключил с ним пари, но сейчас с ними только Сасори, а ему это не интересно. С ним можно лишь наблюдать со стороны и подливать масла в огонь до тех пор, пока противостояние не достигнет апогея. В общем-то, тоже весело. Но Дейдара на удивление быстро соглашается на их предложение. — Какой-то вы сегодня мягкий, Итачи-сан. Совсем на вас не похоже, — отмечает Кисаме позже, когда Сасори уводит Дейдару знакомиться с Лидером. Итачи не отвечает. А Кисаме думает, что чужая сила впечатлила Дейдару больше, чем любые уговоры. У этого паренька свое представление об искусстве. Знал ли об этом Пейн, когда отправлял их на эту операцию? Наверняка. *** Сейчас он уже с усмешкой вспоминает и Дейдару, и Хидана, в вербовке которого они тоже участвовали. Действительно, совсем другое поколение. Потом — брат Итачи… Можно ли считать его поколение счастливым или достойным? Хотя тут уже вопрос не в целом поколении, а в личности младшего Учихи. У Кисаме есть к нему пара претензий. Он ловит себя на мысли, что испытывает сильную неприязнь, хотя и знает Саске только по отрывочным рассказам Итачи, сдержанным и поверхностным. Итачи не нравится вся эта история. Ему не нравятся ее результаты. Он не любит о ней вспоминать, но периодически скользкая тема сама собой всплывает в разговоре. — Ваш младший не вселяет в меня оптимизма. — В тебя ничего не вселяет оптимизма. Кисаме скалился — мол, да, подловили, — а потом отвлекается на свои дела. Перевести все в шутку или разрядить обстановку, ляпнув что-нибудь дурацкое, — это теперь привычный способ, которым Кисаме выводит Итачи из странного подавленного состояния, в которое тот стал впадать. У Кисаме нет возможности сравнивать Учиху до и после той истории с вырезанным кланом, но он по себе знает: бесследно такое не проходит. *** Время идет, угловатый обломок клана постепенно приобретает человеческую форму, меняется с годами. Но Кисаме все еще иногда кажется, что Итачи весь в прошлом, а в настоящем его нет. Видимо, даже обладая шаринганом невозможно увидеть больше, чем хочешь. Можно призвать иллюзию, но не развеять её. Кисаме привык к тому Итачи, с которым шел все эти годы бок о бок по одной дороге. Но он не отказался бы посмотреть на своего напарника до того, как они встретились. До резни. Сравнить. Хотя — что бы он увидел? Вряд ли больше, чем сейчас. Кисаме по природе своей одиночка. Взаимодействие с другими людьми обычно дается ему непросто, но с Итачи оно кажется естественным, как дыхание. Кисаме это ценит. И, конечно же, именно тогда, когда Кисаме находит свой покой, начинает думать, что жизнь стала относительно стабильной — все снова разделяется на «до» и «после». Кисаме хорошо помнит поворотный момент. Самое начало конца. *** Они останавливаются в городке, где Итачи хочет пройти обследование у врача. Кисаме единственный в организации знает о том, что в последнее время Итачи нездоровится. Сложно скрыть такое от человека, с которым вместе проводишь почти двадцать четыре часа в сутки. В их временном убежище живут кошки. Два лоснящихся клубка шерсти, которые ходят за Итачи по пятам. — Понять не могу, что они в вас нашли. — Кошки чувствуют дурное. Считается, что они впитывают его без вреда для себя. — Раз так, то пусть побольше забирают. Глядишь, вы и на ноги быстрее встанете. — Так не терпится продолжить путь? — И это тоже, — уклончиво отвечает Кисаме, глядя на Итачи, играющего с кошками. Для Кисаме быть в пути, в движении, перемещаться в отрезке от исходной точки до места назначения — правильно. А в такие моменты отдыха и безделья он не может найти себе места. Оправдать остановку. — Акула, которая должна двигаться, чтобы жить, — произносит Итачи. Кисаме косится на напарника. Итачи смотрит вдаль, замерев, только руки двигаются, зарываясь пальцами в кошачий мех. Он слишком хорошо его знает. Это, наверное, первый раз, когда Кисаме подпускает кого-то настолько близко. Он думает, что то же самое можно сказать об Итачи. — Я чувствую твое нетерпение. Мирная и оседлая жизнь не для таких, как ты. — Мы здесь ненадолго. — Для человека, который может спать в пути, не останавливаясь, такая остановка подобна смерти. Кисаме пожимает плечами. Ожидание убивает. Только, как оказалось, не его. *** Алые разводы на алебастровой коже. Кажется, будто Итачи день за днем выцветает, теряет краски. Черно-белая картинка, негатив старой пленки. Только следы крови горят огнем, напоминая о том, что он еще жив. Кисаме не предлагает ему помощи. Гордый Учиха использует любую возможность, чтобы отказаться, поэтому Кисаме просто делает все, что считает нужным. Итачи принимает его заботу без лишних эмоций и слов, зачастую он слишком вымотан очередным приступом. Хотя для упрямства у него всегда есть силы. От взгляда Итачи Кисаме не по себе. Тот всегда смотрит пристально, почти не моргая. Полагаясь на все органы чувств, как и положено шиноби, в силу особенностей генома Итачи все же предпочитает зрение. — Думаете, я внезапно решил вас добить? — Мне не нравится это выражение лица, — произносит Итачи и накладывает на глаза повязку, пропитанную специальным настоем. С того момента, как начала прогрессировать болезнь, добавились еще и проблемы с шаринганом. В воздухе растекается запах трав, густой и терпкий. Вряд ли настой помогает. Вряд ли вообще хоть что-то помогает, когда собственное тело предает. Но Итачи продолжает искать средство. Не вылечиться — притупить боль, мешающую ясности ума. Наверное, инстинкт Кисаме должен кричать о том, что слабых надо добивать. Но с недавнего времени внутри у него поселилась тишина, и она постепенно разрастается. Простая мысль о том, что все должны умереть, живет у Кисаме в голове чуть ли не с самого рождения. Он привык к ней, сросся и смирился. Но глядя на Итачи, ему очень хочется верить, что чудеса возможны. Что все будет хорошо. *** Вместо этого все становится только сложнее. Они по-прежнему не ставят в известность организацию, несмотря на то, что Итачи все сложнее участвовать в миссиях, когда те следуют друг за другом без перерыва. Сначала их отправляют на север, где они попадают в заварушку. Дождь идет там почти все время. Для Кисаме это привычно, а вот для Итачи… Бой дается тяжело, слишком большое количество противников и сырой план — плохое сочетание. Итачи приходится снова и снова прибегать к шарингану, Кисаме чувствует как мышцы наливаются свинцом, а поднимать Самехаду становится все тяжелее. Но они справляются, пусть и на исходе сил. Кисаме вздыхает и, приподнимая плащ, закрывает их обоих от холодных капель. Даже если бы их кто-нибудь сейчас искал — найти две человеческие фигуры под черно-красным плащом среди десятков тел, залитых кровью, почти невозможно. Но искать их некому. Отряд, посланный в погоню за ними, вырезан полностью. Те, кто их заказал, еще ничего не знают о провале миссии. Это дает запас времени. И это очень кстати. У Кисаме впервые за долгое время совершенно нет сил. Итачи уже и вовсе спит. Кисаме все-таки приходится взять себя в руки и встать. Это у него железное здоровье, а мальчишка уязвим, хоть и не признает этого. Ничего, пусть терпит и принимает благодарность Кисаме — молча. Сегодня Итачи спас его и заслужил награду. *** Потом они попадают в страну Ветра. Шиноби знают, с кем связались: Кисаме с Итачи встречает хорошо подготовленный многочисленный отряд. Кисаме вряд ли смог бы выжить, но враги недооценили Итачи, несмотря на его дурную славу и легендарный шаринган. Это их роковая ошибка. После битвы Кисаме закрывает глаза Учихи широкой ладонью, заставляя того откинуть голову. Он ловит шершавой кожей невесомое прикосновение ресниц, обжигающее тепло крови и одновременно надежно отгораживает уязвимые сейчас глаза Учихи от нестерпимо яркого света. — Не дергайтесь, Итачи-сан. Здешнее полуденное солнце не пойдет вам на пользу в таком состоянии, — произносит он, видя, как угрожающе сжимаются чужие пальцы. — Оставь эту чрезмерную заботу. — Хотите лишиться зрения раньше, чем нужно? — мягко спрашивает Кисаме. Учиха не похож на капризного ребенка, но в нем сейчас говорят гордость и привычка решать свои проблемы самому, а еще — тщательно оберегаемые границы личного пространства, которые мечник посмел переступить. — Это всего лишь рациональный подход к здоровью, Итачи-сан. Итачи не одобряет происходящее, но, похоже, доводы кажутся ему разумными, поэтому он усмиряет себя, позволяя Кисаме эту вольность. И хотя его чакра все еще обжигает недоверием, с полуденным солнцем страны Ветра ей все равно не сравниться. Редкая тень здесь не дает прохлады — это только душная обманка. Кисаме ненавидит эту страну. Ему приходится на время отказаться от жаберного дыхания и полностью перейти на легочное. Наверное, так же себя чувствует обычный человек, у которого заложен нос. Состояние это не смертельно, просто неприятно, но от собственной неполноценности он испытывает раздражение. Итачи проще, но, когда солнце входит в зенит, сложности возникают и у него. Хотя в последнее время сложностей полно у них обоих. Им пришлось сообщить Пейну о происходящем. Сдержанно и не углубляясь в подробности — однако посыл ясен: они могут теперь выполнять лишь самые неотложные миссии, все остальное придется переложить на других. Разговор с Лидером проходит на удивление гладко, но Кисаме окончательно убеждается в том, что благоприятного исхода ждать не приходится. Это начало конца. *** Кисаме не любит звук собственного голоса. Он кажется ему чужим. Низкий, скрипучий, с неровными переходами между словами. Одно дело — просто слышать иногда, не заостряя внимания, этот звук, который всегда с тобой, и совершенно другое — улавливать его нюансы. Странно, что эти мысли раньше не приходили ему в голову. Наверное, это потому, что раньше ему никогда не приходилось читать вслух. Кисаме переводит дух, дочитав до точки. Глава закончена. Итачи дремлет, растянувшись на подушках. Кисаме отходит, чтобы хлебнуть воды. За окном стоит пелена дождя, застилающая все вокруг. Информации по новой миссии так и не поступило. Пейн дает им все больше отдыха между заданиями. Итачи эти передышки необходимы. После каждого использования шарингана в шеренге его лекарств почти непременно появляется новый флакон. Кисаме не спрашивает. Знает, что Итачи не ответит. Но ему все это очень не нравится. Он возвращается к кровати. Смотрит на спящего Итачи, перевернувшегося на другой бок, потом на отложенную книгу. Итачи необратимо теряет зрение. Читать сам он не может уже последние полгода. Возможно даже больше. Кисаме видит, как его напарник, раньше глотавший книги стопками на каждом привале и в долгие дни без дела, теперь мнется сначала с одной, потом с другой книжкой неделями. И, сложив одно с другим, Кисаме предлагает читать Итачи вслух. Сначала тот фыркает, как злобная кошка, ощетинивается, отказываясь. Как будто Кисаме увидел что-то запретное. Перешел границы. Но проходит еще несколько дней — и Итачи сам приходит к нему с книгой, молча кладет ее рядом. Сперва это непривычно для них обоих. Кисаме запинается, долго вчитывается с непривычки и ругается про себя. Итачи молчит, только чуть прикрывает глаза на самых досадных ошибках. Потом Кисаме находит свой темп и ритм. Становится проще. Постепенно он начинает лучше разбираться в том, какие произведения предпочитает его напарник. Носит книги из города, если они останавливаются где-то. Перебирает книги во временных убежищах. Везде находится хотя бы парочка потрепанных томов, пыльных и с пожелтевшими страницами. Он каждый раз придирчиво осматривает их и решает, стоит ли начинать их читать. Сам Кисаме читал книги очень давно, и никогда в это особо не углублялся. Все его чтение сводилось к изучению нужной ему информации. Итачи же интересуется более сложной литературой, иногда художественной. И, по мнению Кисаме, во многом бесполезной. Но он все равно читает Итачи вслух. Раз за разом, иногда даже находя в прочитанных книгах что-то для себя. Почему? Кисаме не видит других вариантов. Это просто правильно. Он накрывает Итачи одеялом и ложится спать на соседнюю кровать. *** Итачи все дальше и дальше. Мертвый среди живых. От него отчетливо пахнет смертью, своей и чужой. Кисаме задумчиво наблюдает за тем, как Итачи перебирает содержимое сумки, готовясь к новому походу. Это ритуал. Все эти годы, каждый раз Итачи неизменно собирает сумку в определенном порядке. Навык, оставшийся с юности. Одна из тех мелочей, что связывают его с настоящим. Действия Итачи становятся все более механическими, слова даются ему тяжело. Собственная сила пополам с болезнью жрет его изнутри. Хидан называет Учиху не иначе как отмороженным. Очень верное замечание, если подумать. Что им делать, когда он достигнет своего предела? — Этого не будет, — тихо произносит Итачи, словно услышав чужие мысли. — Я не умру так просто, Кисаме. — Сначала построите себе мавзолей и ляжете там в красивую позу? Кисаме видит только его спину, но почему-то уверен: Итачи улыбается. — Можно и так сказать… Я обязательно расскажу тебе позже, а пока пойдем. У нас есть миссия. С Итачи сложно. Но, конечно, не сложнее, чем с любым другим членом организации. Все они — выкинутые из жизни на обочину лишние люди. Вряд ли кто-то из них мечтал о таком будущем. Все-таки, профессия накладывает свой отпечаток. Тебя учат быть отличным шиноби, но как только ты становишься шиноби, превосходящим по своим боевым навыкам большинство, тебя начинают бояться. Замкнутый круг. Ниндзя. Отступники. Лучше всего они умеют убивать. И за это их ценят. И как-то само собой забывается, что люди рождены не для этого. *** Босые ноги гулко шлепают по полу. От его привычного смертоносно-легкого шага ничего не осталось. Кисаме прекрасно слышит, как Итачи идет мимо его комнаты. Вопрос: куда? Все необходимое при нем. Да и закончись у него вдруг нужное лекарство — все лавки уже закрыты. Кисаме мужественно пытается побороть врожденное любопытство, но вскоре, проиграв, поднимается и идет следом. Он ощущает разливающийся в воздухе солоноватый запах крови, видит багровый отпечаток ладони на стене, куда Учиха опирался, и чувствует острый укол сожаления. Но ни грамма жалости. Жалеют слабых, нелепых и никчемных. Итачи не из таких. Он даже на пороге смерти сохраняет честь и гордость шиноби. Кисаме замирает на пороге дома. Итачи сидит, привалившись боком к опорному столбу, и пытается вдохнуть глубже, явно превозмогая боль. — У меня есть транквилизатор, — скрывать свое присутствие бессмысленно. К мальчишке не подобраться незамеченным. Стоять и молчать Кисаме кажется проявлением грубости. — Понадобится лошадиная доза... Печень не справится... Сейчас пройдет, — отрывисто произносит Итачи на выдохе. Кисаме пожимает плечами и скрывается в доме, но вскоре возвращается. Подходит, садится рядом и накрывает Итачи одеялом. Ночи сейчас темные и холодные. С каждым выдохом изо рта вырывается пар. Итачи заходится в кашле, все еще пытаясь вдохнуть. Воздух после дождя свежий и почти кристально чистый. Вдали светятся огни ближайшей деревушки, совсем маленькой. Их дом на отшибе не привлекает лишнего внимания, и это хорошо. Лишние свидетели им сейчас ни к чему. Итачи дышит тяжело и надрывно, жадно глотая воздух. Рабочая поверхность его легких все меньше. Кисаме не знает точно, что происходит, но обрывков информации достаточно, чтобы понять: легкие отказывают. Наверное, это страшно — задыхаться в воздухе, дышать без возможности насытиться кислородом. Из груди Итачи вырывается хрип, и на землю летят брызги крови. Ему наконец удается сделать полноценный вдох. Постепенно сосредоточенное и загнанное выражение сходит с лица Итачи. В свете луны его лицо блестит от выступившего пота и кажется еще бледнее. — Это нездорово, — говорит Кисаме. — Очевидно. Но умирать пока рано. Кисаме осуждающе качает головой, но молчит. Кроме Кисаме, никто не знает, что отмороженного Итачи преследует страх смерти. Именно в такие моменты, как сейчас: до них и после смерть кажется ему слишком далекой, но когда во время приступа Итачи кажется, что она вот-вот коснется его, ему становится очень страшно. Итачи ненавидит эти мгновения, ненавидит собственную слабость, но сделать с этим ничего не может. Ночной свет окрашивает все в мертвенные цвета, и когда Кисаме в очередной раз смотрит на лицо Итачи, то ему начинает казаться, что в уже ставшей привычной бледности проступает оттенок синевы, свойственный мертвецам. От этого у Кисаме мороз бежит по коже, но ему нужно взять себя в руки. Это еще не конец. *** Итачи поднимает голову и заслоняет глаза от слишком яркого дневного света. Трое суток плюс еще шесть часов, восемнадцать минут, пятьдесят шесть секунд — ровно столько времени он не выходил из маленькой комнаты в дальней части здания с плотно занавешенными окнами, насквозь пропитанной запахами лекарств. Неудивительно, что солнечный свет теперь его слепит. — День восстания мертвецов? – интересуется Кисаме. Он сидит в тени ближайшего дерева и, маясь от безделья, ковыряет лезвием ножа остатки лака на ногтях. Итачи подходит ближе и садится рядом, опираясь спиной на шершавую кору дерева, а плечом на напарника, и закрывает глаза. Кисаме фыркает и вгоняет нож в землю. — Совсем паршиво? — Терпимо. То, что я слышу в твоем голосе… Это сочувствие? — в словах Итачи звучат неприкрытая насмешка и раздражение. — Может, ожидание? — оскаливается в ответ Кисаме. — У нас задание. — Я помню, — раздражение в голосе теперь звучит отчетливее. Итачи открывает глаза и садится прямо. Похоже, его все еще мутит, а слабость превращает мышцы в нечто аморфное, но даже это лучше, чем то, что с ним творилось совсем недавно. Итачи поднимается на ноги и произносит: — Выдвигаемся через полчаса. Временное улучшение — это хороший знак. В последнее время такое случается все реже, но Кисаме умеет ценить хорошие моменты. Нечастые, и оттого лишь более ценные. *** Их последние совместные миссии Кисаме не вспоминает. А вот разговоры — да. В последние дни перед концом они часто говорят. Насколько часто, насколько позволяет состояние здоровья Итачи. — Что ты видишь, Кисаме? Глядя на меня сейчас? — Я вижу труп, — Кисаме усмехается. — Вы же этого ответа ждали? — Да. — А если серьезно... Знаете, я повидал за свою жизнь много разных шиноби. Они хорошо дрались и убивали, но то, как они умирали… Многие бьют себя в грудь, что отдадут жизнь легко, но когда доходит до дела, ползают в луже собственной мочи, обоссавшись от страха, хватают за ноги и умоляют их пощадить. Достойно принять собственную смерть дано немногим. За это я вас уважаю, как и за многое другое… — Но? — Но не понимаю. И никто не поймет. — Я не прошу понимания. Как и сочувствия. — О, вот этого точно не будет. Я хочу увидеть все до конца. — И увидишь, Кисаме, обязательно увидишь… Итачи улыбается, и Кисаме думает: уже скоро. *** Развязка близка… Скоро их пути разойдутся навсегда. Кисаме смотрит на худую спину, прикрытую черным плащом. Совсем как тогда, когда они только встретились. Сколько лет назад это было? Много. Кисаме сбился со счета. Столько всего произошло за это время. И теперь все заканчивается. Весь последний год Кисаме пытался свыкнуться с мыслью о жизни без Итачи. Получалось плохо. Есть у акул такие рыбки-компаньоны — они проводят всю свою жизнь подле старшего товарища и жить без него не могут. Кисаме не знает, можно ли назвать это симбиозом. Но он совершенно точно ощущает, будто сейчас у него выдирают кусок плоти. Итачи оборачивается напоследок, смотрит, а потом исчезает в лесу. Кисаме остается ждать. Чуть позже Кисаме чувствует режущую вспышку на переферии сознания. Чужая боль. Следом за ней — теплую волну. Чужая ненависть. Затем — тишина. С Суйгетсу стоило повздорить только для того, чтобы лишние мысли не лезли в голову. Но от них все равно никуда не деться, они преследуют, навязчиво подсовывая картины из прошлого. Все закончилось так, как должно было. Так, как хотел Итачи. Он бы все равно не успел больше… Кисаме уходит после сообщения Зецу. Лес вокруг, как назло, солнечный, пропитанный сотнями живых запахов и звуков, хотя Кисаме точно знает, что где-то невдалеке до сих пор льет дождь и бушует пламя Аматерасу. Он даже оборачивается в попытке увидеть, но лес слишком густой. История еще одного шиноби закончена. Одного из многих. Его единственного друга. Прощай, Итачи. Спи крепко.