Яд

— Блять, ты испортишь костюм! — он упирается в грудь блондина, сминая в кулаках мягкую ткань его шёлковой рубашки, и зло смотрит прямо в глаза. — Хоши, чёртов идиот! — Плевать, — рычит Сунён как самый настоящий тигр и скользит взглядом по недовольному лицу Джихуна, вновь невольно отмечая, что оно у парня непозволительно красивое, даже со сведёнными к переносице бровями, всё ещё поблёскивающее из-за пота, проступившего на висках, и золотистого хайлатера.       Квон собственным неслушающимся телом прижимает юношу к хлипкой стенке туалетной кабинки и кладёт ладонь на горячую щеку, ведя вниз, очерчивая сглаженные, напряжённые от возмущения скулы и останавливаясь на лебединой шее, облачённой в широкий кружевной чокер. Он чувствует невероятную дрожь в руках от одного прикосновения к ажурной ткани и, чуть оттягивая, поглаживает белоснежную кожу под ней указательным пальцем, а сам скользит взглядом ниже, туда, где слегка распахнутая рубашка обнажает худые ключицы и неровно вздымающуюся грудь Джихуна. Порывистое дыхание Ли не укрывается от блондина, и он мгновенно возвращает взгляд к лицу, которым любовался всё выступление, неспособный сосредоточиться ни на чём другом.       Юноша смотрит на Сунёна снизу вверх — этот чёрт непозволительно высокий — и ловит на себе сосредоточенный, изучающий взор. Джихун ощущал его каждой клеточкой разгорячённого тела не только сейчас, но и тогда, на сцене, в искрящейся полутьме, разбавляемой мягким светом софитов. Сложно было не приметить внимание Хоши, остановившееся на гибком, отдающемся танцу Ли: он смотрел на композитора с таким нескрываемым желанием, что едва ли сдерживал себя от опасных порывов. А Джихун будто специально растравливал Квона, плавно изгибаясь, покачивая полноватыми бёдрами в такт музыке, вырывая из груди слова песни.

«Опасен»

«Ядовит»

      Сознание блондина отравлено сладким ядом так давно, что он уже и не помнит, когда впервые почувствовал слабость к Джихуну — невысокому, хмурому, но безумно страстному недотроге. Сунён часто смотрит на парня и не может унять своего сердца прямо как сейчас: оно, проклятое, перестаёт слушаться, гоняя кровь по венам так быстро, что в глазах темнеет. Оно же, чудное, так отчаянно просится к Джихуну в руки, и Квон даже готов отдать его. Танцору одновременно так страшно и так хорошо от переполняющих душу чувств, потому что такое с ним впервые.       С Джихуном — тоже. Он точно знает, что пропал ещё тогда, когда позволил себе ответить на всепоглощающую любовь Сунёна, и ни секунды не жалеет, потому что просто не успевает: Хоши любит его постоянно, занимает всё свободное место в голове. Ли никогда прежде не был поглощён кем-то настолько сильно, он никогда прежде не хотел кого-то настолько безобразным образом — в туалете компании, где всего несколько минут назад их группа отсняла Inkigayo на свежеиспечённую песню.       До ужаса приятно осознавать, что ты так возбуждаешь кого-то.       Джихун понимает, что чем дольше смотрит в эти карие глаза напротив, тем сильнее начинает тянуть внизу, но ждёт, потому что не может отпрянуть от руки, нежно поглаживающей его шею, задевающей и плавно очерчивающей кадык. Парню невыносимо жарко и тесно в собственных брюках, а возбуждение стягивает всё в паху тягучим комком, заставляя жаться к горячему телу Сунёна в поисках желанных прикосновений. Блондин вскидывает свободную руку и намеревается скользнуть ею по румяной щеке композитора, чтобы втянуть того в поцелуй, но оказывается перехвачен изящными Джихуновскими пальчиками, которые тут же заставляют его ладонь мазнуть по груди и прижаться к чувствительным соскам. Ли чуть сгибается от простреливающего всё тело приятного ощущения, скатывающегося туда же, вниз, и ведёт Сунёновскую руку через ключицы к плечам, тая от прикосновений. — Боже, малыш, — дрожащий шёпот вырывается из груди танцора вместе с тяжёлым выдохом. Он едва ли может спокойно наблюдать за тем, как нуждается Ли в его ласках, пусть даже и управляя ими самостоятельно. — Джихун-и~       Длинные пальцы Квона в очередной раз задевают сосок Уджи собственной прохладой, а слова жарко опаляют, и контраст ощущений заставляет Джихуна жалобно заскулить, закусывая губу. Он ощущает горьковатый привкус блеска и шероховатый глиттер на языке, а затем отпускает запястье блондина и притягивает его лицо к себе, целуя, чтобы поделиться странным вкусом. Не спрашивая разрешения, Ли ныряет языком в открывшийся рот и сплетает его с чужим, роняя слюнку на жемчужный воротник. Ему уже совсем нет дела до этой глупой одежды, он и вовсе хотел бы избавиться от неё, но не в силах разорвать поцелуй.       Сунён, не отрываясь, прижимает парнишку к хлипкой стенке кабинки, а та жалобно трясётся в ответ и скрипит под напором тел, создавая необъятный шум, и осознание того, что их могут обнаружить в любую минуту, только распаляет пыл. Воздух испаряется стремительно, но даже его отсутствие не является поводом для того, чтобы разорвать поцелуй: Джихун отстраняется только лишь тогда, когда глаза начинают слезиться от нехватки кислорода. — Нахуй ты такой высокий? — грубо спрашивает он, а затем неосторожно откидывает голову назад и, больно ударяясь затылком о пластмассовую стенку, шипит. — Из-за тебя у меня затекает шея.       Квон усмехается, но ничего не отвечает и только тянется губами к обнажившейся шее, оставляя на ней влажные отпечатки. Он скользит языком вниз, задевая ажурный чокер, и целует выступающие ключицы, чувствуя лёгкий привкус пудры. Джихуновские цепкие пальчики сжимают светлые волосы и практически вжимают Сунёна лицом в лунку промеж ключиц, которая так хорошо проглядывается на подтянутом теле. Ладони блондина между тем ложатся на бёдра композитора, обтянутые чёрной тканью узких брюк, и мягко оглаживают, игнорируя их лёгкие покачивания.       Язык Квона скользит по той части груди, которая досягаема, пока рубашка ещё не оказалась снята, и Джихун подрагивает от того, как холодит оставленные им мокрые дорожки. Ли осознаёт, что больше не в силах терпеть, когда Сунён лицом зарывается в нежной ткани рубашки и цепляет зубами сосок, спрятанный под нею, срывая с губ звонкий стон. — Трахни меня уже, — нетерпеливо требует юноша и закусывает вздувшуюся от жарких поцелуев нижнюю губу, толкая танцора в грудь и заставляя того отстраниться. — Попробуй ещё раз, — ухмыляется Квон и, маня пальцем, подзывает Уджи, шепча ему на ушко: — Попроси папочку.       Джихун чувствует, как в буквальном смысле течёт от всех этих странных разговоров, наполнявших туалет SBS, но ещё больше он течёт от такого Сунёна. Хриплым голосом Ли выталкивает из собственной груди слова, которые заставляют щёки раскраснеться ещё сильнее: — Ах, папочка, — он поскуливает, позорно сводя ноги от ощущения, будто кончит прямо сейчас, в штаны. — Папочка, оттрахай меня хорошенько… Я так хочу тебя в себе.       Сунён благосклонно кивает и позволяет маленьким ладошкам парня скользнуть к ширинке, которые ловко расправляются с пуговицей и шуршат «собачкой», утягивая её вниз. Сам он неспешно расстёгивает пуговички на рубашке Джихуна: они проскальзывают чрез ткань с такой ощутимой лёгкостью, будто перенимают желание своего носителя, — а затем останавливается, не спеша стянуть ненужную одежду с торса юноши. Зато Ли спешит, а его руки заходятся в блаженной дрожи, когда он наконец тянет брюки вниз вместе с боксерами, едва ли не съезжая за ними следом. — Нет-нет, — останавливает его Сунён и, попутно разбираясь со штанами парня, говорит: — Покажи-ка мне кое-что другое.       Ли недоумевает с минуту, потому что его затуманенное сознание отказывается адекватно функционировать, когда руки Квона невзначай задевают напряжённый от возбуждения член, а затем рассеянно улыбается и тянет неслушающуюся руку к лицу. Он нарочито медленно размыкает губы и скользит двумя пальцами в рот, обводя их языком и обильно смачивая слюной, причмокивая. Ему очень хочется, чтобы эти пальцы принадлежали Сунёну, и Джихун прикрывает глаза, представляя.       Он знает, что сейчас Хоши заворожённо следит за тем, как неспешно тонкая ручка скользит вниз, скрываясь за изящной спиной. Джихун ведёт мокрыми от слюны пальцами по ягодицам, оставляя поблёскивающую дорожку, в тот момент, когда Сунён решается помочь, обхватывая половинки и нетерпеливо разводя их в стороны, плотно сжимая в ладонях. Это его прикосновение, невероятно горячее, обжигает белоснежную кожу, и Ли утыкается в Сунёновское плечо прежде, чем проталкивает в себя первый палец.       Тело внутри буквально горит, и Джихун, кажется, чувствует, как закипает его кровь. Он, не дожидаясь, пока дискомфорт отступит, проталкивает следом ещё один палец и отводит в противоположную сторону, опаляя дыханием напряжённую Сунёновскую шею, на которой в секунду быстрее забились вены. Ли жмурится от боли и насаживается сильнее, ища там что-то такое, что определённо заставит почувствовать себя лучше.       Сунён в это время приподнимает навалившегося на него всем телом Джихуна и надавливает подушечками пальцев на губы, вторгаясь в горячий рот. Он находит его язык и мягко обводит, будто гладит, а затем отстраняет руку и заменяет собственными губами. Звук их пошлого поцелуя разлетается по туалету, многократно отражаясь от многочисленных пластмассовых стенок.       Когда внутри появляется третий палец, то Джихун с трудом осознаёт сквозь пелену накрывающего возбуждения, что тот не принадлежит ему, а потому поднимает взгляд на Сунёна. Они сталкиваются взглядами, и почти сразу же Ли ощущает, как его прошибает бешеная дрожь: Сунён задевает внутри него что-то такое, из-за чего тысячи звёздочек застилают реальность, заставляя прогибаться в спине и судорожно ловить ртом воздух, испытывая неконтролируемое удовольствие. — Ох, чёрт, папочка, — скулит Джихун, рывком вынимая из себя пальцы и хватаясь за рукава Сунёновской рубашки, чтобы не упасть от того, как сильно дрожат собственные ноги.       Он переводит дыхание, ощущая, что и чужой палец выходит из него следом, а затем его внезапно разворачивают за плечи, заставляя вновь навалиться на скрипучую стенку. Джихун прижимается к ней лицом, наслаждаясь прохладой, и сейчас ему совершенно неинтересно, насколько это негигиенично, потому что пульсирующим колечком мышц он чувствует головку Сунёновского члена.       Скользя меж мягких Джихуновских ягодиц, парень наблюдает за тем, как трясутся тонкие ножки, и, не выдерживая, прижимает за бёдра к себе, резко входя. Изо рта Ли вырывается не до конца осознанный громкий вскрик, который затем дробится на несколько коротких, когда Сунён, не давая привыкнуть, начинает вбиваться в податливое тело. — Блять, — ругается блондин, входя во всю длину. — Сколько тебя не трахай, а ты всё безумно узкий, Джихуни.       Губы Ли трогает едва заметная улыбка прежде, чем очередной толчок успевает её стереть, и в следующую секунду парнишка уже вовсю стонет от того, как из раза в раз член Сунёна задевает плотный комок нервов, посылая разряды наслаждения по всему телу. Он откидывает тонкую ручку назад и чувствует, как запястье моментально перехватывает Квон, размашисто двигая бёдрами.       Ли больно и приятно одновременно настолько сильно, что он неосознанно сжимается и сводит ноги, скользит свободной рукой вниз и обхватывает собственный член. Ему так сложно найти подходящий ритм, потому что буквально каждый Сунёновский толчок выбивает землю из-под ног, но он всё равно ласкает себя пальцами, иногда случайно царапая ногтем чувствительную плоть. Он будто находится в прострации: парню кажется, что все эти пошлые шлепки, чужие руки на теле, тонкие, звенящие в ушах стоны происходят не с ним. И лишь стекающие по вискам прохладные капли пота дают понять, что это всё — его.       В какой-то момент Сунён отпускает запястье Джихуна и тянется к чокеру на его шее, плотно накручивая нетянущуюся ткань на ладонь. Мир вокруг Ли буквально покрывается россыпью блёсток, вспыхивает и затухает в следующую секунду, а воздух, оставшийся в лёгких, превращается в магму и начинает жечь, неспособный найти выход. Композитор слышит, как ускоряется и судорожно пульсирует в груди сердце, грозясь выпрыгнуть наружу, а потом всё как будто обрывается… Он ощущает лишь руки, надрачивающие собственный член, горячую плоть Сунёна внутри себя, врывающуюся с каждой секундой ещё глубже, и сладкую истому.       А, когда Квон вдруг так же резко отпускает чокер, позволяя Джихуну вдохнуть, тот кончает. Его сознание разрезает надвое один-единственный глоток спёртого воздуха, раскручивая удовольствие внизу, и парень пачкает ладонь спермой, ощущая, как ноги разъезжаются в стороны, а тело моментально теряет всякую силу. Сунён изливается в Ли, когда тот сжимается перед тем, как поймать кайф, и трахает до тех пор, пока белёсая жидкость не начинает растекаться по внутренней стороне бёдер юноши.       Сунён покидает тело Джихуна и прижимает его к себе за плечи, оставляя на виске поцелуй; на губах ощущается солоноватый привкус — пот мальчишки, проступивший крупными градинками. Они рвано дышат, и, когда композитор вдруг находит в себе силы сделать хоть что-то, он разжимает ладонь, в которую кончил, и подносит к лицу, касаясь перепачканными пальцами губ. Квон наблюдает за ним всё ещё сверкающим от накрывшей эйфории взглядом: он видит, как семя стекает вдоль Джихуновского локтя, как язык собирает с ладони остатки. — Хэй, малыш, — тихо привлекает внимание он и, стоит только Ли обернуться, целует его. — Люблю тебя.       Их поцелуй выходит ленивым и грязным: они сминают губы друг друга, делясь горьковатым привкусом спермы, игриво кусаясь. И пусть их сценические костюмы безнадёжно испорчены, зато чувства уж точно удовлетворены.