Dea r est

В голове у Санеми так пусто и так гулко — кровь на ноже темнеет перед глазами, как и весь мир — весь мир становится чёрно-белым, весь мир становится беззвучным, но то первое, что Санеми слышит после /всего/ — голос Геньи. Первое, что он чувствует — как его пытаются растормошить. Генья тянет полы его рубашки, спрашивает, как заведённый, не смотря в материнскую сторону: «Что случилось, аники? Что случилось?». И ладонь Санеми отпускает тесак. И ладонь Санеми зарывается в чужие волосы — миру возвращаются краски — глаза у Геньи заплаканно-красные. — Ничего не случилось, — Санеми кое-как ворочает пересохшим языком, но он уверен, что его понимают. — и ничего уже не случится. Всё хорошо. — Мама… Санеми берёт его на руки — Генья не отбрыкивается, хоть уже и совсем взрослый, восемь недавно стукнуло, как-никак, а старший братец, не отпуская его, доходит до дома и промакивает горло водой из кадки, и говорит о диком звере, от которого он /пытался, честно, пытался/ защитить мать, будто плетёт какую-то страшную сказку, явную ложь. Трус да врун — но он не может лишиться последнего и самого дорогого. Не (ни) сейчас (ни когда-либо ещё). А самое дорогое слюнявит и сопливит его рубашку, мычит сквозь сомкнутые зубы — Санеми гладит его по спине, Санеми говорит, что они справятся, и Санеми очень хочет, чтобы хотя бы это оказалось не сказкой, а близлежащей явью.

***

Они уходят из деревни практически сразу после того, как целиком и полностью убеждаются — да, теперь они одни. Сразу после того, как хоронят братьев и сестёр, и мать. Брать им с собой особо и нечего — поэтому они берут друг друга за руки — и Генья старается не плакать, потому что вот, теперь он единственная, обоюдоострая опора для своего брата, для своего дражайшего сокровища, последнего важного человека в этом мире. Генья хочет поклясться брату в чём-то — он видел, как обычно клянутся — широко разрезая ладонь, сцепляя раны рваными краями, будто иностранную застёжку. Поклясться, например, никогда не уходить, никогда не оставлять, никогда не умирать, но — это нечто слишком очевидное, слишком не стоящее внимание аники, который ведёт их через лес в другую деревню, который ищет им подработку и новую, такую же съёмную и барачную, как и прежде, крышу над головой. «Клятвы — такие же глупости, как и слёзы» — думает Генья, но ни желание плакать, ни желание обещаниями бросаться никуда не уходит. Семью свою прежнюю они будто стирают из памяти — вот, всё, точка. Теперь только они друг у друга — конец. Генья готовит рис и стирает тряпки, Санеми пашет с утра до вечера — в мешках под его глазами можно похоронить несколько Будд. Но дальше будет легче. Дальше будет легче — говорит себе Генья, и не замечает, как нарушает обе свои установки — и плачет, и клянётся — пусть и самому себе. Ночью он подлазит брату под руку, прижимает его к себе крепко-крепко, чтоб дышать стало невозможно, и тогда ему становится легче, необъяснимо легче. Через месяц в деревню приходит мальчик в чёрной форме и хаори белоснежном настолько, что Генья сглатывает слюну — это слишком прекрасно, это как рис на молоке, это как снег, как волосы Санеми. Мальчика зовут Масачика, и почему-то вечерами он долго-долго говорит с вымотанным Санеми, даже если тот лежит на худом татами, закрыв глаза. Совсем легко становится тогда, когда Масачика уводит их со съёмного барака. После этого Санеми сам предлагает поклясться — «мы убьём зверя, — говорит он, разрезая ладонь, совсем как правильно, как нужно. — мы убьём самого главного зверя, ни-чан». В жизни Санеми есть брат, и Масачика в белоснежном хаори, ведущий их к взращивателю, и клятва, которую либо он, либо брат, либо они вместе — выполнят, обязательно. И в ней нет никаких больше слёз. И не будет