Антон - офф

Я раздвинул ноги шире, счастливо растекаясь по дивану. Чужая рука на члене двигалась так, как надо: размеренно и чуть прижимая у основания. Марк всегда знал, как хорошо начать вечер. Всегда. Будто компенсировал этим свое медвежье косноязычие; будто хотел доказать: «Нет-нет, язык я вовсе не проглотил, вот же он». Я охнул и подставился — ах, черт, и в самом деле, вот же он — выписывает невысказанные признания в самое чувствительное — не вслух, как обычные люди, а вот так вот… гм… через зад. Меня в таком раскладе все устраивало. Нет, не совсем правильно. Глеба все устраивало. Истеричку Антона, пожалуй, нет, но в такие моменты я позволял себе отключать легенду. Антон — офф. Глеб — он. Вряд ли ожидается, что я с членом во рту у объекта должен бить посуду. Я двинул бедрами. Удовольствие нагулялось по телу и теперь скатывалось в пах, примагниченное уверенными пальцами. А этот подлый изверг, чувствуя финал, наяривал активнее: убыстрился рукой и углубился языком. Не выдержав двусторонней атаки, я позорно сдался, жамкая в кулаках подушку и подвывая. Слабак. Однажды бандиты утюгом пытали, так и то дольше продержался. В посторгазменную нирвану наглой сиреной вклинился телефон. Потребовалось три секунды на то, чтобы переключить в мозгу тумблер. Глеб — офф. Антон — он. Вот ведь, год уже, а все еще усилие требуется. Тоже мне, Штирлиц. Я лениво зашарил по тумбочке. — Что там? — недовольно спросил Марк. Правильная фигура для разблокировки экрана ввелась только с третьей попытки. — Анжела. — Чего ей надо посреди ночи? Прочитав сообщение, я сел. Черт-черт-черт. Почему именно сейчас? — Муж уехал, три бутылки коньяка оставил. Страх штопором ввинтился в желудок. Три бутылки. Три. Самый верхний код опасности. А это значит, от меня требуется самый верхний уровень истеричности. Антон «hard mode». Вдох-выдох. Поехали. Начал с легкого уровня: «Марк, ты не уважаешь мою подругу», потом перешёл на средний: «Марк, ты не уважаешь меня», и взвел на сложный: «Марк, я для тебя вообще хоть что-нибудь значу?» А дальше — уже знакомая аркада: ухватиться за претензии, запрыгнуть на обиду, оттолкнуться от чувства вины, и вот передо мной мегабосс: суровая задница Марка, раздвигающая фиалки на подоконнике; брови, собранные грозной гармошкой; взгляд исподлобья — тоже грозный. Даже так: Грозный — за секунду до убийства сына. — Ну и куда ты? Ночь на дворе. Я хаотично кидал в сумку все, что попадалось на глаза. Конкретные вещи значения не имели, важно было лишь выиграть время, доведя Марка до нужной кондиции. — Не твое собачье дело. Даже не пробуй меня искать. Я ухожу — навсегда. Последнее слово ударило под дых боксёрской перчаткой — той самой, что никак не упихивалась в сумку. Навсегда. А ведь на этот раз и в самом деле может быть навсегда. В какой момент это «навсегда» стало пугать, а не радовать? В какой момент время с Марком из рабочей необходимости превратилось в тайное счастье? В какой момент я стал, хоть и ненадолго, позволять Глебу проглядывать сквозь железный занавес Антона? В тот день, когда привел в эту квартиру Бесю? Или когда понял, что после каждой такой истерики вина накрывает глыбой размером с «Титаник»? Или когда решил во что бы то ни стало доказать начальству, что Марк невиновен? Эх, разве это имеет значение? Как любит говорить «Анжела» — а в реальности подполковник Жозефина Израилевна Гиппеншиллер — «Не важно, как мы в это говно вступили, важно, как мы будем отмывать сапоги». У меня было ощущение, что увяз я уже по шею. Задумавшись, я пропустил мимо ушей слова Марка и очнулся лишь на резанувшем слух: — …в Люберцы. На секунду так и замер в обнимку с боксёрской перчаткой: откуда Марк знает о штабе в Люберцах? — Что ты сказал? — спросил я севшим голосом. Раскусил? Разводит? Играется? Сердце зашарахалось в груди сухими бобами в маракасе, но уже секундой позже перед глазами успокаивающе вспыхнуло: «Мать — Марина Матвеевна, 67 лет, разведена, живет в Люберцах». Да что ж такое? Совсем сегодня не в форме. Все проклятый Марк и его каллиграфический язык виноваты. Как тут будешь в боеготовности, если вечер только начался, а зад, где, кстати, до сих пор влажно и томно, в полной хуеготовности? Нет, это уж совсем беспредел. На такое я не подписывался. А Марк все сверлил глазами: — Иди, говорю, граф Монте-Кристо! Тебя у подъезда карета из Яндекс-Такси заждалась. Как всегда при скандале, говорил чуть громче и безразлично пожимал плечами, но в такие моменты я знал, как себя чувствует картонный манекен на стрельбище. Будто даже намалёванная мишень грудь жгла. Яростно рванул молнию на сумке — собачка осталась в ладони. Тьфу ты, забыл силу умерить. Нет, точно пора валить, так все задание недолго провалить. Я уже взялся за ручку, когда услышал тихое: — Антон. Только не это. Лишь бы не вздумал уговаривать, иначе — все впустую. Но ведь Марк не такой. Психологический портрет, что был зазубрен перед вторым свиданием, так и говорил: «Бомба замедленного действия. Радиус поражения покроет Садовое Кольцо». Так что я не удивился, услышав надменное: — Ключи… — Чего? — спросил, хмурясь для достоверности. — Ну, ты же уходишь навсегда? Значит, ключи от моей квартиры тебе больше не понадобятся, — Марк протянул руку ладонью вверх. Я посмотрел на нее — широкую, увесистую, шершавую ладонь — с болью. Отшлепаешь ли ты меня когда-нибудь снова, красавица моя? Член призывно заныл, но его самодеятельность пришлось пресечь. Задание важнее любого — даже крышесносного — шлепоголизма. Я вытащил связку ключей, пытаясь найти и отцепить нужное. — Дурак! — всхлипнул с артистичностью, достойной сцены детского утренника, и швырнул в Марка звенящей связкой. Рванул на себя дверь и понесся вниз, не дожидаясь лифта. — Сволочь бездушная! — крикнул уже из парадной. Антон — офф. Глеб — он.

***

Кинув сумку на заднее сиденье, я забрался в такси. — Идет, — сказал, дернув подбородком вверх, туда, где залихватская кепка обнимала голову водителя со страстью присосавшегося зомби. — Отставить шутки, — буркнули из-под кепки сурово. — Есть отставить, товарищ подполковник. Когда машина спряталась в закутке под старыми липами, напротив ржавых мусорных баков, что сгрудились в тени, как банда подворотных гопников, ко мне обратились более дружелюбно. — Ну что там? — спросила Жозефина, отпивая кофе из бумажного стаканчика. — Обратный отсчёт пошел. Мы глянули на приёмник. После недолгого молчания тот радостно взъелся гудками, а потом и усталым басом: «Ну что? Толик-алкоголик? Готов пропить печень? Собирай братву!» Жозефина довольно кивнула и завела мотор. Как только машина Марка вспыхнула в ночи фарами, поехала следом. — Что там информаторы говорят? — спросил я, когда мы припарковались у первого — пока еще пафосного — клуба и проследили радостный — пока еще трезвый — заход внутрь Марка и всех его друзей: спокойного Сергея, мутного Анатолия и придурковатого Виктора. — Что сегодня точно будет передача. Начальство в панике. Сегодня нужно кровь из носу, понимаешь? Глаза Жозефины были откровеннее, чем рот. Они прямо говорили: «Это дело важнее тебя. Сдохни, но жучок прицепи». Я кивнул: — Понимаю. Только… — Ох, опять ты про своего дрючеля мне мозг выедать будешь, — простонала Финка, отгораживаясь кепкой. — Ну ни при чем он. — А кто при чем? Через кого-то Сергей информацию ведь сливает. К нему самому не подкопаешься, чист, как дыхание трезвенника, а вот тайны, блин, государственные, куда не надо просачиваются. — Говорю же, Сергей не через Марка это делает, я чувствую. — Ты хочешь, чтобы я что начальству сказала? Что мой брат своей хорошенько оттянутой задницей чует, что объект невиновен? — Она вздохнула, потом посмотрела на меня, как на больную собаку, которую собиралась усыплять: — Ты ведь знаешь, это твое к нему неуставное отношение… От этих слов, как обычно, засосало под непонятно откуда взявшейся за ребрами ложечкой. — Секс — это просто часть работы, — сказал я глухо. Финка дернула щекой: — Да я не про это, — и махнула рукой. За окном мерцали фонари, и сейчас они казались глазами демона, который тряс пальцем и издевательски хихикал: «Я же говорил!». Я прикрыл глаза, но проклятая тварь проникла и под веки. От совести, ясное дело, не спрячешься. Вскоре пафосный клуб остался давно позади: вот уже час пьяные собутыльники отмечали временную свободу в грязной забегаловке на Соколе. Крыльцо заднего входа было освещено единственной лампой, которая отбрасывала на землю чёткий круг света, аккуратно заблеванный по диаметру. Я достал телефон: — Какой там сегодня с Марком сценарий? Жозефина молча протянула распечатку: пятьдесят пять вариантов сообщений и три телефонных разговора. Споткнувшись о слово, я спросил: — «Ты — холодильник?» Это еще что за хрень? — Дурак ты. Мне это целая команда психологов разрабатывала. У них уже все готово, даже твоя утренняя история гугл поиска. Так что не сомневайся, начинай давай. Я и начал. Отстукивал на экране послание за посланием, параллельно давил на вызов. Раз на пятнадцатый гудки сменились дискотечным беспределом. — Знаешь, кто ты? — булькнул я в трубку максимально пьяно. Проконсультировался с бумажкой, глянул неуверенно на Жозефину, но получив решительный кивок, продолжил: — Ты… ты… холодильник! — и даже сымпровизировал: — Ты гребаный эмоциональный холодильник! Весьма гордый собой, отключился. — Молодец, — одобрила Жозефина. — Попрут после этого дела с поста — будешь на елках выступать.

***

На крыльцо то и дело выходили никотинозависимые граждане: стояли, дымили, смеялись. Когда мои ноги затекли, а пальцы заледенели, я уже думал отпроситься у Финки по нужде, как вдруг на опустевшее крыльцо шагнул Серый. Сергей Вениаминович Сергиенко. На первый взгляд, законопослушный гражданин, честный госслужащий, верный друг и товарищ. На второй же взгляд… на второй взгляд ничего было не разглядеть, так как хвосты свои Сергиенко умел заметать с мастерством робота-пылесоса, а вот взгляд на сто тринадцатый выяснялось, что не такой уж этот человек законопослушный, не такой честный и уж точно не верный. Но проблема была в том, что редкий смотрящий доживал до ста тринадцатого взгляда: по примерным подсчётам, на руках Сергиенко числилась пропажа восьми агентов. Вот поэтому год назад было решено зайти, так сказать, с заднего входа. Не того, о котором вы подумали, а через подельников. — Готов? — спросила Жозефина искусно безразличным тоном. — Готов. Я кивнул и зажмурился, пока она опшикивала меня откровенно дешевым коньяком из цветочного распылителя, а сам сжимал в кулаке бусину подслушивающего устройства. В последнюю секунду выхватил телефон, настрочил — от себя — последнюю смску: «Лбл.т…св» и открыл дверь такси. Глеб — офф. Антон — он. На мое пьяное сопение и шаркающую походку в стиле поднявшегося из гроба Майкла Джексона Сергей быстро вскинулся. — Антон? — спросил он удивлённо. — Ты чего тут? — Ма… рк, — промямлил я сквозь икоту и, запнувшись, упал на Сергея. — У, как тебя прихлопнуло, — протянул он, усмехаясь. — Там твой ненаглядный. Только ты бы к нему сейчас не ходил. Вряд ли у вас разговор получится. — Ма… рк, — настаивал я, часто моргая и глупо улыбаясь, всем своим видом показывая свою неадекватность и потенциальную амнезийность. Ноги у меня снова удачно подкосились, и я сильнее впился в Сергея, закидывая ему руку за плечо. — Тяжеленький, — крякнул он, пытаясь привести нас обоих в равновесие. Поглядел с укором: — Ну вот скажи, чего тебе еще надо? Хороший же мужик. В лепёшку для тебя готов, а ты? Что ты ему голову морочишь? Он вперился взглядом, ожидая ответа, а я не нашёлся, что сказать, кроме неопределенного: — Х… лодиль… нк? — а сам пробрался пальцами под воротник твидового пиджака. — Дебил! — взъелся Сергей и тряханул меня для убедительности. — Какой он холодильник? Он скала, а не холодильник. Из цельной породы человек, такого больше и не найдёшь. Был бы хоть с какой прорехой, я бы его давно приманил — не деньгами бы соблазнил, так перспективами. Так нет ведь, гребаный монолит. Не то что слизняк Витек… У меня аж в животе заледенело. Я на секунду замер, а потом рванулся из твидовых объятий. — Ты куда? — крикнул в спину Сергей. — Ты куда? — рявкнула в наушник Жозефина. Я не сбавлял скорости. Наконец-то вечные рассказы Марка в стиле «а потом Витек на два часа уснул в обнимку с унитазом» обрели смысл. В голове и в сердце стучала одна мысль: вот он, шанс снять подозрения с Марка. Раз и навсегда. Навсегда. Из забегаловки пахнуло потом, кислой капустой и безнадёгой. Петляя между столиками заправским Шумахером, я ворвался в сортир. Припал к полу, заглядывая в каждую из трех кабинок. В правой срали, в левой трахались, посередине — вроде никого. Только почему тогда дверь заперта изнутри? Я вскочил и вдарил ногой — испуганная хлипкая дверца поддалась чуть ли не до встречи с моим ботинком. Витек, драматично замерший на унитазе в позе взъерошенного орла, прижал к груди небольшой компьютер, дернулся назад, потом вперед, и тут-то я его и заключил в страстные объятия. Он взвыл, ударил меня в колено, вырвался. Я еле успел ухватиться за его рубашку. Ткань хрустнула, пуговицы брызнули, Витек жалобно пискнул и завалился назад. Больше я ему свободы не дал — так и вывел на заднее крыльцо, обнимая, будто мы сцепившиеся в любовной агонии броненосцы. На крыльце, в свете одинокой лампы стоял, понурившись, Сергей, а Жозефина защелкивала на нем наручники.

***

— Советы будут? — спросил я, устало потирая переносицу. Ночь и утро, проведённые в больших секретных кабинетах, давали о себе знать. Жозефина оглядела свой рабочий стол в поисках мудрости, а потом достала из ящика распечатку. — У меня есть сценарий на тот случай, если бы сегодняшний план не сработал. Я проштудировал последнюю разработку психологов, хмыкая над «Ты почему за мной не приехал?», «И ты даже не знаешь, почему я ушел?», целой разборкой на тему годовщины — и в самом ведь деле, годовщина, я и не вспомнил — и ненадолго завис на информации о билетах. — Он в самом деле хотел везти меня в Грецию? — Ага. Но ты губы-то не раскатывай, майор, ты теперь снова невыездной. Подумаешь. Это наименьшая из моих проблем. Я еще раз пробежался по сценарию, куда прилагался даже обезжиренный йогурт, который Антон должен был кинуть в закрытую дверь, и опустил бумаги на стол. — Я не могу ему больше врать. Пора быть собой.

***

Весь вечер я бродил по улицам, думая, что и как сказать Марку. Впервые за год сочинял свой сценарий. Получалось что-то среднее между Достоевским и Донцовой: хочется повеситься, но непонятно, от тоски или тупизма. Догулявшись до полуночи, свернул к знакомому подъезду. Марк открыл, как и предполагал сценарий, в одних трусах, всеми силами изображая сонливость и безразличие. Актер из него был хреновый, а вот модель для Кельвина Кляйна — умопомрачительная. — Ты? — сказал он и потер глаза. — Навсегда кончилось? Я потоптался, почесал затылок. Подсказок больше нет. Теперь в ответе только я. — Марк… Нам надо поговорить. Что-то в моем скорбном виде его напрягло, и он, нахмурившись, пропустил меня в квартиру. Какое-то время мы сидели на диване, и я молчал. Марк сверлил меня глазами, Беся трагично поскуливал и тыкался в колено, соседи сверху, как всегда, выгуливали своего слона. — Ну? — не выдержал Марк. Решив сорвать пластырь одним махом, я сунул ему в лицо ксиву. Марк прочитал, покрутил ее в руках, даже зачем-то понюхал. — Это шутка? — Нет. Это и правда я. — Майор Глеб Израилевич Гиппеншиллер? — на последнем слоге голос Марка поднялся на неслыханную доселе высоту. — Что за хрень? — Он помахал руками, вроде пытаясь зацепиться за невидимую логику происходящего, а потом хохотнул: — Ты что… спецагент? Джеймс Бонд? Джейсон Борн? Штирлиц? — Я следователь, — поправил я. — Послушай, я попробую все объяснить. Спецслужбы давно заподозрили, что Сергиенко сливает государственно важную информацию за границу… — Серый? — охнул Марк и схватился за подлокотник. Эмоции у него на лице сменялись с такой скоростью, будто его мозг впитывал всю «Войну и мир» в один присест. — Серый… — он обвел комнату дикими глазами в поисках слова, а потом неуверенно усмехнулся, — шпион? — Иностранный агент, занимающийся противозаконной разведывательной деятельностью. Ты же знаешь, с его должностью… Марк помрачнел. Пост Сергея и в самом деле давал доступ ко многому. Судя по долгому молчанию, он таки начинал мне верить. — Давно? — Я так понимаю, с той поездки пять лет назад. — И что он разведывал? Для кого? — Это даже мне не положено знать, не то что тебе. — Но при чем тут я? — К Сергею было не подобраться, поэтому решено было проработать его подельников. Подозрение пало на тебя… Марк осторожно отодвинулся: — На меня? Я под следствием? — Нет, ты теперь абсолютно чист, — заверил я. — Все уже закончилось, Сергей и Виталий арестованы… — Виталий? Витек?! О господи… — Марк болезненно морщился, потирая лоб. — Это какой-то бред… Я в гребаном триллере… — Главное, тебя это больше никак не коснётся, слышишь? Но тогда ты проходил как соучастник, поэтому у меня было спецзадание… — Зад мне подставить? — спросил Марк, чуть заметно повысив голос. Я прочистил горло: — Втереться в доверие к тебе как к подозреваемому объекту. Молчание Марка стало зловещим. — И какой я у тебя по счету… объект? — Да первый, — сказал я с чувством, — и единственный! Говорю же, я следователь, к спецслужбам вообще не имею никакого отношения… ну, кроме семейного. В тот вечер в клубе, когда тебе должны были вживить агента, мы с тобой случайно столкнулись и запали друг на друга. Ты мне понравился, секс был вообще улёт: я не врал, когда предложил встречаться; просто утром, когда я вернулся домой, меня уже ждали с предложением, отказ от которого был чреват — и не только карьерой. Но поверь, в наш первый раз я не лгал. Я вообще старался не лгать без необходимости… — А теперь? — Теперь? Марк сложил руки на груди: — Ну ты говоришь, все закончилось. Я вне подозрений, спать со мной тебе больше разнаряда не поступит… Зачем пришел? Я вздохнул, как перед расстрелом. Вот она, моя лебединая песня. — Я… я быстро понял, что ты не преступник. Понял, но не слил задание, потому что хотел доказать им твою невиновность. Я не мог позволить им упрятать тебя. Потому что ты… потому что я… — Я закрыл глаза и выдохнул: — Я люблю тебя, понимаешь? И в этом я не вру. Я много в чем виноват перед тобой, но если вдруг… если вдруг ты согласишься начать все сначала, с самого первого свидания, я докажу, что этот год был не зря. Марк встал и долго ходил по комнате, будто пытался измерить ее площадь шагами. О чем он думал? Какой вердикт выносил? По лицу было ничего не понять. Вот ведь, правы психологи: как есть холодильник. Наконец, он цепко посмотрел на меня, словно через прицел: — Сколько в тебе Антона? Я растерялся. — Много… Правда. У меня были сценарии, но я следовал им, в основном, для истерик. — Для истерик? — Когда им нужно было выманить Сергея в публичное место, моя задача была устроить скандал и сбежать, чтобы ты позвал своих друзей в клуб. Марк помолчал, обрабатывая информацию. Прищурился: — Что насчет Беси — это тоже сценарий? — Нет. Я и в самом деле нашёл его у мусорных баков. — Хобби твои? — Футбол и в самом деле люблю, а фильмы про любовь ненавижу. — Готовка? Я поморщился: — Ресторанная доставка. — Секс? По ощущениям уши медленно нагревались на мангале. — Психологи утверждали, что ты предпочитаешь сверху… Марк буркнул что-то сильно похожее на «к черту таких психологов», а потом вдруг замер, будто вспомнил что-то важное. Сел рядом: — Погоди-ка, то есть в ту ночь, когда мы нажрались и ты единственный раз меня трахнул, мне таки не приснилось, что ты называл меня своей сладкой шлюшкой и просил стонать под тобой погромче? — Ты прости, — взмолился я, обмирая, — я тогда и в самом деле лишку выпил, и все эти непристойности… — Вали давай, — вдруг сказал Марк жестко. Я аж подскочил: — Чего? — Вали, говорю, — он в дополнение ткнул пальцем в сторону двери. — Вали в магазин — в холодильнике пусто. Купи коньяк, фруктов и торт. И смазки — апельсиновую хочу. А еще пельменей на утро. — На мой очевидный шок пояснил: — Будем заново знакомиться, ясно? Притянул за уши и поцеловал — горячо и сладко, так, как только он и его красноречивый язык умеют. Я едва устоял, когда он отцепился и шлепнул по заду: «Через час чтобы был дома». В груди стало тесно и жарко — сердце внутри отплясывало зумбу. Я хлопнул по карману, проверяя бумажник, обнял на радостях Бесю, что путался в ногах, и, ткнувшись Марку в ухмыляющиеся губы, вылетел из квартиры. Антон — офф. Глеб — он. Навсегда.