Знак

      Снятый, а точнее, любезно позаимствованный у призраков, дом на дальнем углу Лиора, не отличался от других окружавших его развалюх, пропахших пылью и, местами, гнилью. Пустующий район, в котором могут селиться только бездомные.       Это как раз подходило крохотному алхимику для укрытия, необходимого для спокойного уединения. Тихо и никого нет.       Эд, решившийся поразмышлять и покопаться в чудом отрытых бугамах о трансмутациях, отправил взволнованного брата в групповые поиски внезапно пропавшего Мустанга и почти всего его отдела. Исключая из него такую же взволнованную, но ещё держащую каменную маску спокойствия, Ризу, не находившую себе места с того момента как полковник, не отзвонившись вечером, перестал выходить на связь.       «Так загулялись, что не смогли найти дороги обратно, идиоты», - думает он, немного злясь на испытываемые им тревогу, предчувствие чего-то нехорошего.       Эдвард покручивает в руке часы, рассеяно смотря через выгравированный на них рисунок льва. Лев — животное царственности, силы, защиты.       Хоть Мустанг и бесил, иногда до того, что цвет плаща сливался с красным лицом (с чего полковник жутко хохотал), но его исчезновение тревожило и заставляло задумываться о возможных исходах. Не всегда приятных. Не всегда тех, от которых Эд не сказал бы: «Ал, отвернись».       Так. Хватит. Он покачал головой, стряхивая назойливые волнения. Если не пошел вместе с Альфонсом, то должен вымести из головы глупости и приняться за работу, это единственное, что сейчас требует его внимания.       Выронил крепко сжатые в руке часы, они звякнули, ударившись об пол. Стальной не заметил насколько сильно сжал предмет и немного удивлённо разжал пальцы, поднося ладонь к лицу. Металл холодно поблескивал на свету. Сегодня ветрено, дом продувается и скрипит.       Как долго он с этим протезом? Очень долго, помнит как впервые ощутил боль от ношения и как упорно привыкал к нему, с трудом пользуясь им первое время. Эд вздохнул. Он устал, по-настоящему устал, не так стыдно говорить о своей слабости, когда брата нет рядом. Так самоотверженно старается выглядеть сильным перед ним чуть ли не всю свою жизнь, глупо отрицать усталость, накопленную годами.       Взгляд спотыкается об толстенную кривую кипу книг. Сейчас он разберётся с ними и, вполне возможно, найдет ответы на многие вопросы о природе гомункулов и позже присоединится к брату, к этому времени став старым бодрым Эдвардом Элриком, которого все, в том числе он сам, рады видеть.       Будучи алхимиком и по совместительству надёжным старшим братом, Эд не признавал размышления о трагических судьбах, своих или чьих-то, умелой тратой времени. Лучше занять мозг чем-то более полезным.       Встряхнувшись со слабой улыбкой, наугад выхватил из разбросанных бумаг, налегавших друг на друга, как чешуя, ободранного вида пожелтевший листок с нечёткими, написанными человеком либо жутко замёрзшим, либо с болезнью Паркинсона, символами. Дрожащие буквы неуверенно складывались в истеричный каскад — «З» «В» «И» «Ь». Алхимик брезгливо отодвинул листик от себя, приподняв бровь и слегка скривив лицо, в попытке понять какую суть в скачущую надпись вкладывали. Аккуратно смахнув пыль, Эд сщурился.       «ЗАВИС Ь — гр х р е бо г н е г н о п ас...»       Под абсурдным определением, которое он не дочитал, такой же абсурдный схематичный рисунок, изображающий очень знакомый Элрику смертный грех в пародии на человеческое обличье, никому из братьев не хотелось признавать его человеком. Те же слипшиеся тёмные волосы, торчащие в остробоком беспорядке, и непонятное телосложение, которое сложно отнести к мужскому или женскому. Художник писал трясущимися линиями, но кое-как сумел узнаваемо изобразить общие черты, только лицо и ноги терялись в отертой бумаге, кажется это была вина времени и места, где валялся лист.       Обрадованный находкой наивный Эдвард (это же досье на этого чертового засранца!), чуть не вскрикнул от радости, подняв над собой "досье", грозящееся развалиться на куски, пришлось аккуратно опустить его к себе.       Задумчиво бредя по судорожным надписям, он стал всё больше сомневаться в полезности находки, видя заместо ожидаемых им наблюдении кого-то из учёных или граждан, нечто вроде восхваления Зависти. Попутно выцепляя более-менее разборчивые слова, больше подходящие на бред сумасшедшего последователя, сильнее кривился в неприязни, еле как находя понятные предложения:       «...! О э иног? Великол ный стан и гл за цве а черн о ата! А ф о и гг.. »       На это кричащее заявление Эдвард мысленно ответил, что, кажется, это написал не фанатик с пеной у рта, а сам Зависть, судя по устаревшему "стану", который в действительности, кстати, казался вовсе не таким великолепным, и по его невероятной ненависти к людям. Точно не позволил бы кому-нибудь написать это о прекрасном себе! О нем могут писать только высшие существа, остальные — мошки. Эд продолжил читать из любопытства, посмеиваясь над жутко сахарными словами.       «Вот он слащавый, даже поверить не могу, особенно после этого, что он, вдруг, заставил кого-то написать это.. наверное пригрозил, что изобьет своим личным дневником»       Он фыркнул, не пуская мысли о том, что это мог писать не Энви. Ему казалось, что нет в Аместрисе того, кто мог бы написать такой "научный труд" и пихнуть в официальные бумаги, даже если им по миллиону лет. Спустя два абзаца текст стал рябить ошибками и "скакать" со строки на строку, теряя смысл, если он вообще мог там быть. Да и читать там было бы нечего, если в разборчивых двух была чушь.       В последний раз взглянув на кривую нарисованную рожу гомункула, к которой додумывалось её самодовольное выражение, Эд отложил бумагу в карман, возьмёт с собой чтобы потом потрясти им перед лицом Энви. Пусть перед смертью порадуется или вспомнит свое нездоровое чувство собственного достоинства, если он о нем когда-либо забывает, конечно.       Отдохнул и хватит, пора заняться делом, и поэтому торопливо взял огромный безымянный том, будто ждущий рук цельнометаллического всю свою книжную жизнь в завалах.       Предвкушение поглотило Эдварда, уже переворачивающего страницу за страницей, давно знакомое с самого детства, вынужденное, но не менее чудесное для одаренного мальчика в прошлом и сейчас.       Втянувшись в мерные абзацы мелких букв Эд отбыл реальности, погрузившись в алхимические формулы и длинные обозначения на латинском, к ним примешивались аккуратные блины кругов, старых друзей рук Элриков.

***

      Для жаждущего знаний время пролетело быстро, вместе с выросшей стеной фолиантов сбоку. Опершись о руку, согнутую в локте, другой он придерживает краешек страницы, подуставшие глаза скользят по очередной кажущейся уже бессмысленной книге, в которой ничего нового для Эда, этого ветерашки алхимии, нет, но всё-равно необходимо просмотреть, возможно, поиски принесут какие-нибудь результаты.       Страшно хочется свалиться меж сложенных листов и хорошенько поспать, лишь на совести маленькая лошадка внимания Эда продолжает тащиться, издыхая на ходу. Вот уже руки мягко подгибаются и бумага щекочет нос запрелым шелком.       Чуткий слух, бессонный и незаменимый участник походов, ловит грохот.       Эд отрывает голову от книги и привстает, стараясь не наделать шуму, смотря в направлении дальней комнаты.       Дальняя самая грязная, он уже успел осмотреть дом на первом этаже, и без двери, по идее туда должен заливаться свет, но сторона, на которой она расположена, этого не позволяет. Ошибка в постройке, сейчас заигравшая на нервах, заставляет нервно оглянуться на звук, забыв о том, что Альфонса здесь нет и брат не может шуметь.       Беспардонный грохот стекла, треск осколков и неразборчивое хихиканье.       Мерзкое, незнакомое и никак не подходящее к голосу своим нечеловечески искаженным тембром.       К нему представляется только скрипучая старуха, считающая петли или отругивающая громких людей в библиотеке. Старуха не может так смеяться, она может только       Искривляющееся, меняющее форму, нарастающее и становящееся осязаемо знакомым.       Зависть. Этот подляный гомункул.       Элрик, не нарушая создавшейся напряжённой тишины комнаты, в которой он был, сменил протез на жало, благо трансформация прошла тихо, прислонился к стене, отойдя в темный угол.       Если свезет, то он уйдет не столкнувшись с ним. Лишние стычки ни к чему и так материалы не будут повреждены в драке. Вряд-ли Энви заинтересуется кучей пыльных книг. Но Эд помнит, то что неудачлив, антоним волшебной зайчьей лапке.       Пол отдаленно скрипит, предположительно от большого веса, приземляемого на него, будто сейчас провалится вниз. Он ходит по комнате кругами или стоит? Какой вид он обретает сейчас? Старая женщина станет его обычной формой или это будет смешанная телесная химера с тысячью изуродованных ног, тяжеленная и непременно мерзкая? Такую только убить, как и первое обличье и вообще все, его одно существование — едкая насмешка над алхимией и человеческой природой.       Эдвард злится, он его раздражает, как и всегда раздражал. Не в то время и не то место. Видеть кого-то ещё из этих не хотелось ни капли. Эд всегда быстро закипал. Нужно переждать, кажется тот не собирается находится здесь долго, только походит и свалит. Частота шорохов становится повторяемым циклом, что там происходит? Ожидание это так тяжело, он не может сдержаться от того чтобы не посмотреть.       Мягко ступает по грязному полу, неотрывно смотря в черный видный уголок проема. Ещё немного. Отсюда его не увидят и он сможет посмотреть. Несильно вытягивает шею из-за двери и замечает повторяющееся шевеление. Что-то округлое будто бы катается по всей комнате, разнося шорохи и шарки. Решил поделать кувырки, Зависть?       Свет плюется тонкой полоской и опадает на просвечивающее очертание иссиних вен на прозрачной коже, натянутой до предела.       Это шар. Это, твою мать, шар.       Мяч человеческой кожи с выступающими из него ступнями. Произвольно катящийся по всей этой чумазой комнате. Круг смеялся? У него нет рта, Эд видит это, пока круг совершает ещё пару пробежек и смирно останавливается. Это не жутко, он видел и похуже, вот что нагоняет жуть так это смех сверху и навалившаяся тишина, комом застрявшая в доме.       Видимо для кого-то это очень смешно.       Он покажет ему насколько это смешно, преподаст урок.       Взбешённый, вбегает в комнату с нечто, отворив дверь до предела, и удлинившимся жалом протыкает насквозь. И ещё раз и ещё, пока частое дыхание не становится размеренным и оскалившийся рот перестает сжимать зубы до скрежета.       Пальцы на ступнях образования поджимаются, из под ногтей выходит прозрачная слизь, блестящая на смутном свете лиорского солнца. Элрик отворачивается, сдерживая рвоту. Чтобы увидеть то что он пробил по меньшей мере раз десять он, пересиливая омерзение, нетерпяще поворачивается к ещё вздымающему клубку ног, связанных вместе в узел.       Никакой крови нет, взглядом знающего человека Эдвард быстро оценил, что это не настоящая трансмутация. А нечто вроде естественной химеры? Мутанта? Как это могло существовать, не умерев после рождения? У них должна быть кровь, вместо неё другая жидкость?       Слизь осуждающе вытекала из проткнутых ног, плаксиво брюзжя внутренним светом, места проколов бешено пульсировали. Стопы извивались, как черви, независимо от друг друга, тыкаясь желтыми ногтями.       До чего же отвратительно. Эд брезгливо хмурится. Он вернётся к этому позже, сейчас важнее найти Энви и разобраться с ним.       Какой он шутник. Трюкач!       Смеха давно нет и ничего не слышно. Может быть ему показалось? Но что тогда с подкинутым "ножным шаром"? Тоже показалось? И засохшая жидкость на протезе это тоже всего лишь мираж? Такого не бывает. Эдвард решает обследовать дом сверху.       Быстро и со злости не заботится о шуме, который создаёт, ища лестницу, как загнанный в клетку голодный пёс стукается об жесткие переплёты стенки. Нашаря посветлевшими от злости глазами ветхую ступеньку, взметнулся на неё, громко топая и рвя паутину.       Он понимает, что этим доставит себе кучу проблем. Но зачем медлить, если встреча будет неизбежна? Лучше найти его первым. И конечно же показать тот листок.       Листок, он же в кармане, верно? Надо устроить ему свидание с ним. Эд шарит в кармане, бумага никак не находится, убегая от пальцев.       Неприятный булькающий хлопок, скрип ступень и Эда поднимает вверх, плечи прокалывает болью и проклятое "досье" на гомункула выскальзывает из онемевшей от боли руки. На момент сильная боль ослепляет его и сбивает дыхание. Он вскрикивает, злость заменяется шоком.       — Э-э-эдвард, фасо-олина, - висящий поворачивает голову к высокому неприятному голосу, тянущему его имя, и почти стукается носом об непропорционально длинную крокодилью морду, она щелкает зубами, скалясь: «давай, повернись ещё, я откушу тебе твой любопытный нос». Глаза расширяются, сталкиваясь с другими, те сщуриваются. Вот и встретились.       — Э-эд, глу-у-упый, смотри сюда, - его грубо толкают вперёд, боль прибывает штормом, отдаваясь во всем теле. Какого черта гомункулу надо от него? Ничего ему просто так не достанется, Эд не посмотрит на него, пусть побесится. Элрик начинает дёргаться, пинаясь и не отрываясь от разглядывания уродливой зелёной морды крокодила, неприязненно смотрящего на него. Над ним раздается смешок, голос снова изменился, став очень низким.       Вдруг мысли перебивает длинный язык, алхимик ошалело застывает на чужих руках. Склизкий, гниющий, медленно лижет его за ухом, зарываясь в раковину. Пахнет распадом. Эдвард дёргается ещё раз, когда врезается в основное тело Энви, более знакомое чем крокодилья отрощенная голова и тем, проколовшим ему руки, что он не видел. Элрик скашивает глаза вбок, жмурясь от мокрого омерзительного следа, прокладываемого языком от уха. Через плечо проходят что-то похожее на иглы, это когти?       Его берут за подбородок и фиксируют пальцами. У Зависти несколько рук. И сейчас Эд переводит глаза на ту, которая схватила его за голову. Она обычная, телесного цвета и трупно холодная.       — Почему ты не смотришь на меня?, - обиженно тянет Зависть, что-то очень холодное, это чувствуется даже через одежду, случайно касается его ног и спины. Холодок поднимается по спине, когда он пытается пошевелить руками, но они не откликаются, безвольно вися. Страх сковывает, пульсирующая паника видна в светлых глазах, Энви тихо хихикает, - Я специально подготовился, а креветка даже не пытается взглянуть на меня?       Эдвард закусывает щеку изнутри, язык, лижущий его висок, теперь ощутимо пихается в нижнее веко. Приходит тошнота. Так уж и быть, он взглянет на него и попытается вести себя смирно пока тот не наиграется.       Поднимает взгляд на псевдо-человека, язык довольно уходит от глаза. За спиной Энви ещё несколько рук, извивающихся, стремящихся к алхимику. Грех довольно улыбается, предвкушающе скалясь, в его сиреневых глазах кровожадность с жесткостью, это единственное, что можно увидеть в них алхимику. Эд чувствует себя как овечка, его тело оплетают несколько конечностей врага.       — Ну что, идиот, не можешь шевелиться?, - он практически видит перед собой ту противную улыбку, смотря вниз, на, всё прибывающие держать его, руки гомункула. Сладкая гниль ударяет в нос, приближается. Зависть зарывается носом в волосы Эдварда, шумно вдыхая их запах и удлиненными пальцами сжимая его плечи, будто проникая в нервы и пронизывая все тело. Эд шипит сквозь зубы, дрожа, он бы отклонился, но слишком крепко когтистые пальцы втискивают в их хозяина.       На ногах останутся синяки, если он вообще выживет. Как же он попал, черт его дери..       Тяжёлое дыхание гомункула обдувает его шею, никуда не девшийся язык спускается туда же. Блондин догадывается, что Зависть собирается сделать, и стискивает зубы, сильно зажмурившись. Кожа намокает, слюна размазывается по ней, гомункул начинает лизать, прижимаясь холодным телом ближе. Плохое предчувствие крутится под диафрагмой, Эдварда поднимают повыше. У Энви вывернуты ноги, он каким-то образом видит куда идет, не оборачиваясь на дорогу и, присасываясь к шее алхимика, какой-то по счету конечностью вталкивая его в себя, не способного сосредоточиться из-за противного мокрого ощущения на себе, трогающих и щипающих рук.       Тошнота и боль с ненавистью смешиваются, хочется врезать ему, растоптать, сжечь, главное — пусть он прекратит. Элрик снова пытается пошевелиться, дергаясь всем телом. Гомункул отрывается от шеи, злобно смотрит на строптивого пленника, пока тот упрямо пялится в ответ, собираясь открыть рот, Энви тотчас больно сжимает его щеки с двух сторон.       — Молчи, а то будет хуже, - шипяще выдыхает слова ему на ухо и отодвигается на пару сантиметров. Эд замолкает, увидя зловеще приподнявшуюся над ним дрянь, облизавшую почти всё лицо. Сейчас карты не в его руках и умнее будет разглядеть место, куда его отнесли, пока Зависть вынимает что-то у себя из-за спины и обращает на него ровно ноль внимания.       Плечи давят тянущим дискомфортом, невесомость ощущается беспомощностью. Кривые складки проходят по одежде, пальцы рук Энви, держащие его, двигаются, меняя положение. Язык, снова легший пиявкой на шею, зарделся колким сиянием и привстал, сменил форму, отодвинувшись от Эдварда и не давая увидеть себя, не спеша вернуться к ощупыванию тела алхимика, дожидаясь команды наиболее человечески выглядящей части этого организма.       В комнате кроме сложенных в кучу рам от картин и прочего хлама, обклееного со всех сторон паутиной, ничего не было. Ничего, что могло бы помочь, кроме своего неподвижного тела.       Амбре разложения приблизилось, бумага зашуршала перед лицом, призывая обратить на неё внимание. Он, рассмотрев её, узнал в ней тот самый хвалебный труд сумасшедшего о гомункуле. Эдвард едва не захохотал, увидя польщённость, отпечатанную в неживых, мало что выражающих, глазах, бережно держащего рукописную чушь.       — Довольный? Сам же написал!, - Эд дребезжаще засмеялся, преодолевая тревогу, радостное выражение завистливой рожи пропало, - Такой идиот! Улыбаешься, чтобы я поверил в то что это не твоё?       Если умирать, то со смехом, чтобы тому не было так приятно. Алхимик сконцентрировал взгляд повеселевших глаз на всегда полуголой пародии на человека, шуте-весельчаке. Шуту явно не понравилось его поведение и тот ожидал другого, шут снисходительно посмотрел в ответ, сжимая его тело всеми руками, и привычно криво заулыбался.       — Что я говорил о молчании? Это не я здесь идиот, а ты!, - руками, исходящими из спины, он налег на ногу жертвы. Стальной затрепыхался в крепкой хватке. Давление на голень всё увеличивалось, Эдвард, привыкший к боевым ранениям, предполагал до чего это дойдет и приготовился сцепить зубы.       Ногу резко отпустили, блондин выдохнул, сдерживаемое дыхание шумно вырвалось. Зависть что-то быстро заговорил, истерически хихикая через слово, но Эд не понимал ни единого слова, видя перед собой только округлую булаву, исходящую из тела гомункула, покрытую зубами. Резцы, клыки, моляры, в зеленоватом гнилом беспорядке. Застывшие довольно высоко, чтобы не разглядеть их по отдельности. Задрался жакет, подняв за собой футболку, царапающе под одежду пробралась рука, расталкивая собой ткань, и, неестественно свернувшись, накрыла рот.       — ..ие, ненавижу!, - зубной хвост с размаху опустился на ранее сжимамемую ногу, задев на другой место сочленения протеза с бедром. Послышался треск, боль застыла в одном месте, как огромная расщелина на камне, и разошлась по всему телу, дав трещины. Эд замычал, заметавшись, в склизкую руку на его рте, широко раскрыв глаза на которых выступили слезы.       Он не заметил, в чреве болевых ощущений, как его штаны пустили на лоскуты. На выскользнувшую кость правой ноги с силой нажали, вставляя обратно в красное её вместилище, но она всё отходила, Зависть, злясь, нажимал на нее ещё и ещё, рвя окровавленную кожу, окружавшую рваный разрыв. Вдобавок к невыносимой боли в нижней части тела, ещё прибавилась в плечах, пальцы на руках поддергивались, острые концы когтей впивались в них, но эта боль была посмешищем перед той, в ногах.       Слабея, алхимик сквозь шум в ушах почувствовал тепло. Страх поднялся ещё одной липкой волной, проскользнув на потную спину, но не успел оживить его достаточно чтобы не потерять сознание.

***

      Только заносят коробку из пекарни, отдел сразу оживляется, Фрэда гордо вытаскивает свечки, восклики становятся громче.       — Подожжем их к чертям!       — Да, полковник, жгите!       — Нет! стойте, тут ещё не гото-.. Что вы творите!?, - поставившая распакованный торт Риза не может злиться на Роя, вставшего сзади неё и лезущего пальцами в торт, с этой его дурацкой улыбкой. После трудной недели день рождения старшины Фьюри был как раз кстати, впервые за всё время полковник может расслабиться и Хоукай не может отрицать, что ей нравится видеть его таким.       — Хорошо! Только недолго, я могу не сдержаться и съесть.- Рой игриво щипает подопечную, та вскрикнув, дёргается и собирается окатить его холодным «Что вы себе позволяете на рабочем месте!», Но не успевает — Рой уже ушел поздравлять именинника.       Совсем рядом раздается смех, Эдвард незаинтересованно смотрит на то как Рой смеется, приобнимая Фьюри в своей привычной дружеской манере, Фьюри смеётся тоже и крепко обнимает его. Эду скучно, а вот Алу весело как никогда. Брат подходит к обнимающимся и обхватывает их обоих руками, случайно прихватив ещё и Хавока, не ставшего сопротивляться и случайно выронившего сигарету. Трое в объятиях застывают на секунд пять. Но прошлая атмосфера приходит снова, брат радостно стискивает их так, что Фьюри едва не вылетает из железной хватки, но Жан успевает схватить его за шиворот.       — Ладно! Хватит уже, вы меня задушите, а у старшины свечи не подожжены ещё, - Мустанг шутливо злится, застряв где-то внутри локтевого сгиба доспехов, Альфонс опускает троих на землю, смущённо потерев шею.       Эд хохочет до слез, растрёпанный полковник, с отпечатанными на лице полосами, пытается щёлкнуть пальцами над желтой свечкой, но чуть не грохается на нее и на весь стол, повезло, что Риза успела схватить его. Рой пьяно покачивается на её руках, на его лице расплывается улыбка. Мустанг тянет руки к её лицу, чуть ли не горя от переполняющей его сегодня любви к сотрудникам. Она мягко улыбается в ответ, но не собирается держать его дальше и штыком ставит возле стола опять. Рой недоволен, а то и понятно, хотел пообжиматься с ней, а она..       Ал ещё более усердно начинает тереть шею, смотря куда-то вбок. Мустанг, после неудавшейся попытки напоследок поцеловать в щеку раздобревшую сегодня Ризу, но от этого ни на каплю не погрустевшего, встаёт возле торта и щелкает над ним.       Щёлк — все свечи зажжены.       Радостные шепотки доходят до цельнометаллического и он заражается позитивом, цветущим в освещенной теплым светом комнате улыбками. И чувствует радость близко стоящего к нему Ала, улыбающегося душой внутри доспехов.

***

      Пощёчина вырывает из недолгого забытья, несобранный, с трудом фокусируется и открывает глаза, пока Энви зло отвешивает ему тяжёлые пощёчины странным отростком, не имеющего ничего общего с человеком, кроме влажно поблескивающей пористой кожи.       — Я хочу чтобы ты видел это, креветка, - безумно радуясь, Зависть перестал ударять и раздается щелчок. Сухой звук, как и алхимия Роя, никогда не бывавшая мокрой. Это слишком нереально, глупая догадка, здесь не может быть полковника, хотя бы потому что тот пропал, Эд всё отдал лишь бы он здесь был.       Ещё один щелчок, Зависть поднимает пару рук, бывшую за спиной. Знакомая молочность кожи и её натертость, сильные пальцы и запястье, искорки на кончиках пальцев. Его руки, но не его лицо.       Внутри создаётся вакуум, воздух спирается из лёгких, его, Эдварда, здесь нет, больше нет.       Гомункул смеётся, откидывая голову, качает обуглившимися руками.       — Я знал, что тебе понравится! Это специально для тебя, я убил его для тебя и он умер для тебя и из-за тебя! Они все умерли из-за тебя! И вы никогда не сможете найти их! Их сожрали! Сожрали!, - убийца знал — Эдвард мог пойти с отрядом, но отказался. И теперь он играл на этой ноте, пользуясь немостью Эда, уставившегося на краденые полковничьи руки. Они опускаются к перелому, Энви не даст ему умереть от кровопотери, пока.       Огонь прижигает, ест кожу, больно, но не так, как было больно Мустангу. Теряющему своих товарищей и себя. Эдвард не может без боли думать об этом.       В фиолетовых, потемневших от удовольствия, глазах, счастье. Этому маленькому алхимику больно, достаточно для того чтобы лишить его воли сопротивляться, хороший повод для радости. Этот день Энви запомнит, заклеймит в своей старой трансмутированной голове, сейчас пожирая глазами болезненные черты лица ненавистного стального.       Взгляд, начавший наливаться надеждой, опустел. Эд поник головой, по ставшему безэмоциональным лицу прокатились слезы бессилия.       Где он был когда Рой умирал? Копался в бумажках?       Он вытаскивал из передряг, но что сейчас он может сделать, если есть только его руки? Теперь помощи нет, равноценный обмен не совершится.       — Ты так жалок!, - Зависть наклонился над плачущим алхимиком, смеясь ему в лицо, удовлетворённо наблюдая за тем как тот дернулся, когда бывшие рука Мустанга огладили припеченные следы крови на голени, прощупывая края раны.       — Так убей меня, - Эдвард дрожаще улыбнулся, тихо приговорив себя к понятной судьбе. За ним никто не придет. И добавил, ещё шире улыбаясь, - идиот.       Энви взбесился, уголки рта поползли вниз, гримаса грустной маски.       — Креветка смеет полагать, что я так быстро всё закончу? Я не дам себе насладиться!?, - придерживающие его за плечи, конечности гомункула, потянули вверх. Ноги снова заболели, вместе с плечами, - Думаешь, ты такой умный!? Думаешь, у меня это было не запланировано!?       Руки Зависти поползли к шее, размазывая по ней вязкую слюну, и сжались, алхимик подался вперёд, тщетно пытаясь подтянуться руками и избавиться от душащих его пальцев. Хрипя, пытается вырваться, пока глаза не закатываются, изо рта не тянется тонкий хвост слюны. Хватка крепнет, дышать становится невозможным.       Чувство власти фантастически приятное, гомункул слизывает испещренным трещинами языком чужую слюну, продрагивая от давнего возбуждения, появившегося когда алхимик оказался беспомощным на его руках.       Эд закашливается, тело просит инстинктивно согнуться и Зависть убирает руки.       Завороженно смотря на тяжело вздымающуюся грудь жертвы, к Энви новая идея пришла сама. Надо отыграться на нём как следует. Элрик испуганно осознал, что его тело совсем не хочет умирать и будет сопротивляться, даже если он не захочет этого разумом Ноги потянули в разные стороны, больно сжимая перелом и изламывая нефункционирующий протез, Энви встал между ними и Эда поразила больная догадка о его последующих действиях, оказавшаяся правильной, он всегда был очень догадливым. Зависть, очевидно решивший убить его психику окончательно и удовлетворить свой грех, легко сдернул нижнюю одежду алхимика и теперь поглаживал открытые, только для него, бедра — Пока ты не сдох, пора повеселиться!, - со словами он отерся стояком об опущенный член Эда, вызвав ещё один дрожащий приступ омерзения с неприятием. Старавшийся уйти от неприятных действии, Эд с болезненным стоном покачнулся на держащих его руках, ноги заболели сильнее. - не дергайся, шлюха, сколько я тебе говорил..!, - процедив и притянув ещё одну пару рук, выросших из торса, к потным потряхивающимися развернутыми бедрами, шире разводя их, Энви от чего-то радостно улыбнулся и толкнулся ещё раз, очевидно наслаждаясь вседозовленностью и страхом его бывшего врага, ставшего таким уязвимым. Он раздавит его, а потом убьет жалкую оболочку от в прошлом решительного известного стального алхимика, заодно воспользовавшись им — К сожалению для тебя ты у меня не первый, обойдешься без нежностей, - Эд замотал головой, стряхивая с глаз слезы, пока в его рот залезали пальцы в обугленной перчатке с алхимическим кругом на ней, он не видел его, но ясно осознавал, что это пальцы именно Роя и они гладят его язык Зависть же презирает человеческий род? Немой вопрос застыл в поблескивающих от слез позолоченных глазах, даже в такой ситуации кроме страха и отвращения. Внимательно смотрящий на него гомункул, старается не упустить ничего, чтобы запомнить его плаксивое безнадежное лицо на долгие века, и не упустил его —Ты — моё исключение, я хочу сломать тебя, как никого другого ещё не хотел, ты меня так раздражаешь своей глупой справедливостью.., - приторным голосом пояснял он, не перестав потираться и длинным когтем медленно разрезая нижнее белье вместе с кожей бедного алхимика , с ужасом смотрящего на него, - я так ненавижу тебя и всё, что ты делаешь заставляет меня испытывать зависть, ненавижу таких, как ты и так же сильно как ненавижу, я хочу уничтожить. Вожделение сквозившее в тоне, пугало немного больше, чем его обычное желание убить жуткая горячность чужого возбужденного тела прикоснулась, когда Энви, не обращающий внимания на отсутствующую эрекцию у своей жертвы, сминая кожу бедер уродливыми пальцами, крепко прижался к сжатому проходу, шумно втягивая спертый воздух сквозь зубы Единственная мысль пробежавшая в голове Эдварда, забывшего как дышать от страха, была, что он точно не так представлял свой первый раз. Гомункул ткнулся внутрь, начав проникать. Эд, не сдержавшись, зашипел, отвернувшись, сквозь соленые слезы, залившие щеки, его колени хотели было сомкнуться, но сильные руки держащие за бедра надавили на них сильнее Резко войдя во всю длину, Зависть простонал и остановился, больше для того чтобы там натекло побольше крови и стало легче двигаться, Элрик, вскрикнувший в ладонь мертвого полковника, сильно сжимал его внутри, будто бы трепеща всем телом. Гомункул для себя это нашел слишком очаровательным, как и его всхлипы, подрагивание и не стерпев, начал вколачиваться, сконцентрировавшись на своих ощущениях. Стальной исступлённо плакал, мыча в ткань перчатки, по его языку прокатывались пальцы руки мертвого босса в такт разрывающим изнутри толчкам. Это длилось , казалось, вечность. Боль накрыла Эда волной и он утонул в ней, повиснув на удерживающих его руках, как кукла. Зависть эакулировал внутрь него с громким стоном, горящее разорванное нутро заполнило семя, ему никак не хотелось выходить, внутри ещё тугого алхимика было возбуждающе горячо; зависть, всегда гнетущая пустотой, ушла, оставив за собой липкое довольство. Вскоре пересилило, он вышел, вслед за этим из полумертвого Элрика потекла сперма, смешанная с кровью. Расслабленный Энви, отодвинувшисл, трансмутировал половой орган в обычное состояние, заправляя его в шорты. —Это было прекрасно,- Эд никак не среагировал на его слова, пусто смотря сквозь него, слезы ещё текли, скапывая с подбородка на шею. Гомункул, разозленный его игнорированием, отвесил ему сильную пощечину, голова дернулась, опустившись на кровоточащие плечи, реакции нет, впрочем после такого Энви не обязательно было его внимание. Синюшные следы на шее и следы на его лице доставляли несравненное удовольствие, а этот опустошенный, сдавшийся вид был пределом давних мечтаний. Он приблизился к его покрасневшему лицу, вынимая обкусанные пальцы изо рта, и заменяя их своим языком. Эдвард совершенно потух и словно находился далеко, ещё в боли, которая зародившись, не уходила ни на момент. и не сопротивлялся, когда Зависть вылизывал его рот, медленно проходя по зубам, нёбу, языку. Все эмоции ушли, затмившись Боль стала второй обителью, проникшей к нему под ребра когтями, насильник вспарывал его, удерживая челюсти алхимика открытыми двумя побочными языками, нашедшимися в его бездонном теле, он не мог их сомкнуть, когда удлинившийся язык, мечущийся внутри его рта, прошел дальше по пищеводу, вызывая рвотные позывы, он рефлекторно попытался откашляться, проникший слишком далеко язык не дал это сделать, Эд всего задрожал всем потяжёлевшим телом,выгибаясь, закатывая заплаканные глаза с лопнувшими каппилярами и похрипывая Ещё одни глаза раскрылись на шее гомункула, следя за своими руками Трупно холодные когтистые пальцы расширили десять проделанных отверстии ногтями одним рывком, блондин захрипел сильнее, предсмертно заходясь судорогой, никак не помешавшей гомункулу, вдоволь наигравшегося и собирающегося разобрать сломанную игрушку. С видом ценителя Энви перебирает упорядоченные природой органы, его алхимик мертв окончательно, посмертно помутневшие глаза сказали всё за него. Слышно булькающее волнение крови, стекающую густыми пятнами с тела, покачивающегося под умелыми руками разбирающего гомункула. И ветер. В Лиоре ветер с юга — примета, сеятель несчастья и предвестник дождей.