Фрагменты

      — Тук-тук. Эй! — Спирит стучит костяшками по косяку и заглядывает в приоткрытую дверь. — Эй, доктор потрошительных наук, я пришёл и захожу. Можно? Штейн, небритый и долговязый, перекладывает ногу на ногу, затягивается и выдыхает дым в сторону вошедшего, зажав сигарету в явственно липких от мыла пальцах.       — Явился наконец-то. Я уж заждался, Спирит. Резкий запах табака мешается с вонью гнили, мыла и медицинского формалина, и Спирит морщится на запах, но ничего не говорит: это бесполезно, Штейн курит взапой с семнадцати лет, ничто его не берёт, — да и запах смерти накрепко вгрызся в кожу, одежду, рабочий халат и волосы.       — У меня тоже работа, если хочешь знать.       — Знаю, но это срочно. Штейн оглядывается на накрытый прозекторский стол.       — Ну? Что за срочное дело у тебя? — Спирит, по собственным ощущениям неприлично рыжий и тёплый для прозекторской, выжидательно смотрит, сунув пальцы в карманы пиджака и раскачиваясь на каблуках. — Колись, вивисектор.       — Тут дело такое, — Штейн встаёт, по обыкновению стряхивая пепел прямо на пол, и закатывает рукава по локти, — нужно, чтоб ты присутствовал. Я уже осмотрел, но для очистки совести… В общем, надо. Спирит хмурится, склонив голову к плечу.       — Я же мало разбираюсь в трупах, сам знаешь.       — Тут и не труп, если правильно говорить. Скажем так, фрагменты.       — Тем более. Хорош тянуть, что здесь вообще стряслось? По-прежнему держа сигарету во рту, Штейн молча убирает брезент.       — Это она?       — А… Спирит ничего не говорит — не находится слов, — и давится вдохом; только бледнеет, отшатывается и ищет рукой опору, зажимая другой ладонью рот. Право слово, на своём веку Спирит Албарн, коса смерти и почти совершенное оружие, повидал достаточно мертвецов — и изодранных, и целых, — но видит бог, раньше это было не так. Не в прозекторской комнате, не на столе под хирургическим ножом Штейна. Не её труп.       — Она? — повторяет Штейн жёстко, щурясь сквозь очки на завязках.       — Нет, — Спирит не отворачивается, глядя на уцелевшую левую руку с татуировкой по запястью и на безнадёжно блеклые неживые светлые волосы, спёкшиеся коркой крови пониже проломленного виска, — нет-нет. Не она. Она же не могла… Она сильная. Сильнее нас. Штейн, это же не она, правда? Это такая шутка, да? У тебя ужасные шутки. Скажи, что ты ошибся.       — Боюсь, что нет. Я нашёл… кгм… вот это за деревней, когда добил чёрную стрыгу.       — Она не могла, — облизывает Спирит захолодевшие губы, не сводя глаз с того, что осталось от когда-то красивого живого лица, и боясь посмотреть ниже. — Это же просто стрыга, Штейн… как?       — Сам же знаешь, иногда хватает один раз промахнуться. Или ударить, но не снести голову. Всякое бывает. — Сигарета догорает и тухнет: Штейн, поморщившись, чешет шрам вкривь щеки, с оттягом сплёвывает окурок в сторону и, вытянув зубами новую из полупустой пачки, щёлкает крышкой зажигалки.       — А… а как же оружие? С ней же была Каска.       — Там осталось ещё меньше.       «Это просто тело. Просто тело. Не она». Спирит, подойдя к столу поближе, убирает прядь от уха — убедиться, что в мочке блестит потемневшая серебряная серёжка, узелок с цветком, — до рождения дочери украшений у неё не было никогда: Спирит сам выбирал в подарок, откладывал два месяца, искал хорошие, из самого чистого серебра.       — Мы опоздали. Смерть наступила примерно пятьдесят часов назад, я проверял.       — Заткнись, — хрипло говорит Спирит, не отрывая взгляда, и, сглотнув, с трудом отстёгивает серьги. — Не надо.       — Ну, мало ли. Вдруг понадобится точная дата, когда станут делать надгробие?       — Я сам всё сделаю. Негнущиеся пальцы нашаривают на левой руке, почти совсем целой, тонкий ободок дешёвого обручального кольца — и замирают, а внутри что-то обрывается, кровоточа и скребясь по горлу: она всегда его надевала в бой, говорила — счастливое.       — Мака же узнает, если будем… — Спирит снова сглатывает, — хоронить за счёт академии. Весь город на ушах будет стоять. Шутка ли, охотник с оружием погиб… А моя девочка…       — Что, не будешь ей говорить? Рано или поздно придётся.       — Не сейчас.       — Не хочешь шумихи? Ну, воля твоя, — пожимает Штейн худыми широкими плечами. — Оформим пропажу без вести.       — Ты не рассказал связному, что отыскал её?       — Нет. — Штейн выдыхает дым в потолок. — Когда я вообще поступал правильно? Спирит осторожно снимает с закоченевшего пальца кольцо, суёт его вместе с серьгами в карман и, отбредя от стола, без сил бухается на лавку, запуская руки в волосы. Внутри темно, глухо и пусто.       — Дай мне закурить. Штейн без лишних слов вжимает в трясущуюся липкую ладонь сигарету и зажигалку, но у Спирита только с третьего или четвёртого раза получается высечь огонёк — руки колотит, как в горячке, и свербит в лёгких, непривычных к крепкому горному табаку — такой во всём городе выдерживает только Штейн, — да так, что Спирит, поперхнувшись, кашляет и давится чуть ли не до тошноты. Штейн, подойдя забрать зажигалку, сочувственно хлопает по плечу.       — Жаль, что такая женщина умерла. — Короткое «жаль» от вкривь и вкось покрытого шрамами пересмешника Штейна, привыкшего к компании упырей, мертвецов и вырезанных внутренностей, можно приравнять к целой церемонии отпевания. — Мне правда жаль.       — Она была ангелом, знаешь?       — Зато у тебя от этого ангела осталась дочка.       — Это и к лучшему. — Спирит тоскливо улыбается и, подперев ладонью лоб, роняет руку с толком не раскуренной сигаретой: от курева во рту становится ещё горше. — Пусть вырастет в неё, а не в такого бездельника, как я.       — Против биологии не попрёшь, что-то уж точно будет твоё. Спирит долго молчит, пялясь в битый кафельный пол, но всё-таки встаёт, чувствуя спиной хруст вмиг навалившихся, будто мгновенно отжитых лет.       — Я, Спирит Албарн, бывший муж, подтверждаю, что это останки Ками Албарн.       — Когда заберёте тело? — С какой-то будничностью Штейн укрывает оставшееся от Ками чёрным брезентом — господи, только и скребётся в голове, как же мало от её тела осталось.       — Зайду сегодня, когда возьму отгул у Смерти.       — Договорились, мистер Албарн. — Штейн мнёт окурок в пепельнице, садится на стул, в своей обычной манере навалясь локтями на спинку, и прикуривает в третий раз, держа сигарету в двух пальцах. — Я её умою. Сунув руки в карманы пиджака, Спирит нащупывает в левом обручальное кольцо и сжимает его во вновь задрожавших пальцах.       — Спасибо. У Спирита и Ками — уже-не-Ками, уже-не-Албарн, уже-не-жены — нет никакой родни, кроме дочери и себя самих.