Четвёртое измерение

Шоссе было длинное, но в конце него, знал Ваня, хотя никогда там не был, начинается элитный коттеджный посёлок. Это был северо-запад Москвы, Крылатское, и цены на жильё здесь начинались от пятнадцати-двадцати миллионов за скромненькую однушку в одиннадцатиэтажке. Ваня никак не мог привыкнуть, что живет теперь здесь. Шоссе шуршало и шипело за шумозащитным экраном, и за этим экраном ничего не было видно, кроме крыш по ту сторону улицы. С другой стороны от Вани был детский сад, и, наверное, из-за него и поставили этот экран — металлически серый, непрозрачный, метра три высотой — как глухой забор, вдруг выросший прямо из земли. Ваня машинально переставлял ноги, а его внимание было безраздельно приковано к собственной тени, отбрасываемой в свете фонарей, возвышающихся вдоль шоссе. Он шёл от одного фонаря к другому, и тень медленно вытягивалась, двигалась вокруг него, выбегая из-за спины, и, наконец, бледнела, зато на ее место приходила вторая, и некоторое время они могли существовать одновременно, и тогда у Вани из-под подошв кроссовок вырастали сразу две точных монохромных копии. Ване даже казалось, что он не стоит строго вертикально, и пучок его теней равнозначен ему самому и они образуют с тротуаром одинаковые углы. Для такой Москвы Ваня был слишком провинциал. Эту провинциальность было не выкурить из него ничем уже почти два года. Она проявлялась каждый раз, когда он меньше всего ждал: в магазине, когда он выбирал йогурт и рука, словно живя своей жизнью, сама тянулась прочь от дорогого, в торговых центрах, где он невольно оборачивался на парней-образчиков стиля, высоких, худых, раскованных, и стремился слиться с витриной, провалиться сквозь пол, чтобы не идти с ними рядом. Во многом поэтому Ваня и не любил появляться на оживленных улицах. Его редко можно было встретить на Арбате или Никольской, а в модных местах вроде Сохо, Ритц-Карлтона или Сити — вообще практически никогда. Крылатское нравилось ему, это был спокойный район с обилием зелени, тротуаров, школ, беговых и велосипедных дорожек. В овраге в парке пряталось озеро, и на озере круглый год жили утки. Покупка квартиры полгода назад была сумасшествием, но оказалась той тратой, о которой Ваня ещё ни разу не пожалел, и вроде как даже думал с толикой гордости за себя: «могу себе позволить». На светофоре он встал, прищурившись, обвёл перекрёсток взглядом, и заморгал. Зрение у него слегка просело со времён Уфы, и в том числе он грешил на круглосуточно яркие огни в Москве. Каждый фонарь, каждая автомобильная фара, каждая буква в сияющей вывеске Биллы расплывались и испускали видимые острые лучи по четырём направлениям. И вся эта какофония света не была неподвижна: машины ехали, фонари мигали, а вывеска словно реяла в воздухе, находясь от него очень далеко (из-за колебаний воздуха, наверное: очень резко холодало, и холодный воздух не перемешивался с теплым, преломляя свет). Особенной толпы вокруг него не было, но за цикл светофора набралось несколько человек, и, краем глаза заметив рядом с собой движение, Ваня машинально пошёл через дорогу. На противоположной стороне улицы, где заканчивалась зебра, засунув руки в карманы, его молча ждал Виктор. Он не сводил с него глаз, пока Ваня шёл через четыре полосы шоссе, а Ваня, наоборот, заметил его поздно, и растерялся, хотя знал, что Гончаренко будет его ждать. Они договорились, что Виктор встретит его от метро, но Ваня настоял: не у метро, а подальше, ближе к дому, чтобы не светиться перед толпой. Хотя Виктор и не привлёк бы ровным счетом никакого внимания: его синие прямые джинсы, ветровка и незапоминающиеся кроссовки делали его совершенно бесцветным и неброским. Ваня шагнул на тротуар с проезжей части, краем уха слушая, как начал тикать светофор у него за спиной, и протянул Гончаренко руку для приветствия. — Привет, Вань, — Михалыч смотрел на него практически снизу вверх, светло и открыто, и этого взгляда Ваня смущался с самого начала, даже тогда, когда они не были любовниками. А тогда, когда стали, — к никуда не девшейся субординации прибавились навязчивые мысли о том, что Виктор так же честно смотрит на свою жену, вернувшись от него, двадцатидвухлетнего Вани Облякова. — Здравствуйте, Виктор Михайлович, — Гончаренко часто высказывался насчёт этой дистанции в общении, которую Ваня никак не мог преодолеть, и пару раз прошёлся достаточно язвительно, вынудив Ваню затаить обиду. — Привет, — подтолкнув легонько в поясницу, Виктор увлёк его в неторопливый пеший шаг. На следующем перекрёстке им нужно было свернуть направо, углубиться в жилой квартал и, знатно поплутав среди внешне одинаковых многоэтажек, выйти к подъездной тяжелой двери. — Долго стоишь? — Минут пять, не больше, — Виктор сверился с часами, — а ты? Проводил? — Да, — бодро кивнул Ваня, почему-то преисполнившись легкости в ногах, — мы чуть не опоздали на поезд, на самом деле. Ненавижу бегать за поездами. Ване надоело плестись нога за ногу, и он резво вскочил на высокий бордюр. Ему дышалось легко, и говорилось легко. Эмоциональные качели набирали ход, и поскольку Ваня знал, что за этой легкостью стоит измена, — то стремился как можно сильнее занять себя мелкими незначительными действиями, жестикуляцией, удержанием равновесия. — А сколько ехать? Поезд-то прямой? — Ты чего, Вить? — не поверил Ваня, — Ты серьёзно, что ли? Ты точно правильно себе представляешь нашу деревню? — Да причём тут, — чуточку раздраженно махнул Гончаренко рукой, — и не у таких деревень бывают станции. Зависит от того, насколько рядом проложено полотно. — Ну, значит не рядом, — упрямо фыркнул Ваня, отстаивая звание своей родины как самой глухой деревни в России. Виктора это местами веселило, эта показательная провинциальность. Как будто Ване кто-то посоветовал держаться образа сельского дурачка, и тот поклялся приложить все усилия. Ваня, на самом деле, был вполне нормальный, и в городе не выделялся, и только иногда забавно «ойкал»: «чевойто», «когдайто». Виктор сам был белорус, изрядно «шокал» и «гэкал», особенно по первости, и поэтому никакого снобизма по поводу Облякова не испытывал. — Ее встретит отец? — допытывался Виктор, и Ваня даже приревновал. — Тебе-то до неё какое дело? — он спрыгнул с бордюра, сложил руки на груди и насупился. Виктор по-доброму рассмеялся, и от уголков глаз лучиками разбежались морщинки. На них светил фонарь, они дошли до подъезда. Ваня запустил руку глубоко в карман спортивных штанов, где было все, от жвачек и мелочи до наушников. — Никакого, только не забывай, что вы оба для меня ещё дети, и приходится себя тормозить, чтобы не гипер-опекать. — Меня бы ты так опекал, — Ваня пропустил Виктора вперёд себя в подъезд. — Ты же не потерпишь, Вань. Консьержка визуально знала уже их обоих, но смотрела из своей будки достаточно прямолинейно и тупо, проводив их до лифта взглядом из-под набрякших сизых век: она не догадывалась, кто они такие. Что он делал бы, знай она — Ваня даже думать боялся. В лифте они ехали вдвоём, и Ваня, чьи мысли все ещё занимала консьержка, не заметил, как меняется лицо Виктора с каждым этажом, которые стремительно промахивает лифт, поднимаясь на десятый. Ваня знал: то, что он должен чувствовать в связи с собственной изменой — это ничего по сравнению с проблемами Гончаренко. Ване было в некоторым смысле привычно спихивать с себя часть ответственности, у него и не было за короткую жизнь ни единого периода, когда он целиком и полностью отвечал бы за себя сам, а вот Виктор... помимо того, что он женат, он ещё в два раза старше, и поэтому у него в голове перманентно стучит молоточек, увещевающий «седина в бороду — бес в ребро». В квартире Ваня вдавил в стену выключатель, и после сумрака подъезда свет разлился по коридору тёплым морем. — Есть домашняя настойка, мне родители привозили в прошлый раз, ты будешь? — предложил Обляков, сминая задники кроссовок и стряхивая обувь на ковёр, даже без попытки убрать ее с прохода, чтобы не мешалась. Виктор покачал головой и пристроил Ванины кроссовки на полочку для обуви. Свои он скромно оставил стоять у порога, он никогда не забывал, что он здесь только гость. — Куда! — запоздало возмутился Виктор, появившись на кухне и увидев на столе прямо перед собой пузатую бутылку. — Не буду, и тебе не дам пить. — Брось, Вить, — от каждого «Вить», сорвавшегося с языка, Ваня робел и замирал всем телом, — я совсем немного для храбрости. — Какой храбрости? — сварливо поинтересовался Гончаренко. — Я тебя не веду драться с медведями. — Ну, — пропустил Ваня шутку мимо ушей, — мы же сейчас трахаться будем. Мне каждый раз не по себе. — Кто сказал, что мы будем? — Виктор посмотрел на часы с круглым белым циферблатом, висящие у Вани над головой. — Перед игрой секс не очень-то рекомендуется. — Тебе или мне? — смешливо фыркнул Ваня, и от своей бравады и острословия сам рассмеялся. Он не умел строить из себя крутого парня. — Мне завтра нужно заряженным на поле выходить или тебе? — наклонил Гончаренко голову. Он сел, подтащив к себе за спинку деревянный стул. Неуловимо (и даже скорее всего Виктор себе это придумал) новая квартира Вани своей обстановкой напоминала русскую избу. — А как связано то, что я сейчас потрахаюсь, и то, что завтра я буду заряженным на победу? — Гормоны и все такое. Понятия не имею. Я не врач, я знаю только, что это много энергии отнимает. — Так отнимает, если я сам кого-то буду... — шаловливо улыбнулся Ваня, и Виктору показалось, что Обляков уже в стельку, хотя бутылка стояла непочатая и явно была выставлена на стол только чтобы покрасоваться. — Я сегодня, между прочим, не стал с Наташей, а она хотела, говорила, что уезжает на три дня, и что нам нужно обязательно. Виктор сглотнул. Ваня заговаривался, Ваня сам не понимал, что он говорит. — Я не стою таких жертв, — криво улыбнулся Гончаренко, но ему совсем не было весело. — Стоите, Виктор Михалыч, — горячо и искренне заверил его Ваня, с сожалением посмотрел на бутылку и убрал ее обратно в стенной шкаф, — не только этого, а вообще. Вить, ну я хочу... — протянул Ваня длинно, жалобно. — Ха-ха, ты не можешь грешить на то, что если вся команда плохо играет, то они просто не заряженные выходят и все такое. Ваня сначала сказал, а потом подумал. Это вообще было в его правилах. По сникшему лицу Гончаренко очевидно было, что иногда лучше вообще жевать. — Плохому танцору, как известно, — Виктор наклонил голову. Они оба силились делать хорошую мину при плохой игре, и кто же знал, что сорвать с Виктора его маску будет так легко. Конечно, разлад в игре ЦСКА сказался на Михалыче гораздо серьёзнее, чем он стремился демонстрировать. — Вань, — Гончаренко тихо позвал его, заставив отвернуться от гарнитура, и осмотрел критично Ванино круглое бесхитростное лицо, доверчиво подставленное его взгляду и заодно свету люстры, висящей низко над столом, — Вань, я хотел спросить. — Что? — от серьёзности, которой повеяло от тренера, Обляков даже присел на краешек своего стула и сидел, уперевшись руками между ног в сиденье стула и не смея шелохнуться. — Правда, что я теряю авторитет в команде? — Нет! — вырвалось у Вани прежде, чем он успел подумать и даже прежде, чем Виктор довершил вопрос. Он смутился своей поспешности, осекся и только пригнулся ниже к столу, чтобы не пропустить ни одного слова Виктора, словно тот поверял ему страшную тайну. — Но вообще они не говорят о тебе... при мне. — При тебе? — нахмурился Виктор, — А что они знают? — Ничего, — Ваня беспечно махнул рукой, — просто весь этот информационный фон, про то, что я твой любимчик, и из Уфы ты меня притащил. — А ты что? — А что я? — Что же за отношения такие в коллективе, если.. — Да нет, нет, — Ваня замахал руками, — никаких претензий к коллективу. Они по-дружески подтрунивают. Я не думаю, что они вообще тебя обсуждают. В конце-концов, все наши проблемы — это не твоя вина. — Да как бы не так, — Виктор опустил голову, — в том числе и моя тоже, если Федя в прошлом сезоне колотил голы пачками, а сейчас пробил только рекордную безголевую серию. — У Феди свои тараканы, — настаивал Обляков, — если кто и может быть недоволен тобой, то Никола. Он, ты сам знаешь, такой темпераментный. — Да, про Николу можно догадываться, — кивнул Гончаренко, — я так или иначе буду с ним разговаривать после следующего матча. С ним просто в этом плане, он прямой и порядочный. Ваня поднял голову. — А я какой? — он смотрел пронзительно и любопытно, словно Виктор затронул в нем очень животрепещущую тему. — Прямой ли ты и порядочный? — Нет, в целом, как игрок и человек. Как бы ты меня охарактеризовал? Виктор сложил ладони на столе плашмя одна на другую, и ногтями поскрёб костяшки другой кисти. — Очень самоотверженный, Вань. И ещё верный. Я не знаю, как сказать, но ты не задаёшь глупых вопросов в том числе и себе — и если нужно принять на веру, принимаешь на веру. — Это не называется «верный», — скрупулезно и с ноткой занудства ввернул Ваня, но видно было, что он польщен и услышал именно то, что хотел. — И ещё ты дурак, потому что соглашаешься тратить свои лучшие годы на старика-тренера. — Мы же договорились не поднимать больше эту тему, — попросил Ваня жалобно, почти умоляя не бередить старые раны и не возвращаться к мучительным дилеммам, — зачем ты портишь вечер! В Ване уже вовсю шевелился маленький червячок сомнений. Он снова чувствовал себя не в своей тарелке. О чем он думал, когда шёл на встречу к Виктору от метро? О своей провинциальности. О своей маленькой деревне, где на прошлой неделе открыли «Пятерочку», и, по словам мамы, то было целое событие... В Вындином острове порядки остались строгие, традиционные. Вся деревушка замерла, законсервировалась в веке этак девятнадцатом. Если бы все было так легко, и помимо возраста им больше ничего не мешало! А помимо возраста были и жена Виктора, и его сын и крохотная дочка, и Наташа, и самое страшное (Ваня знал, что провалится в ад к чертям в тот момент, когда наречёт измену «не самым страшным») — они оба были мужчины, и это было буквально неразрешимо, и не было никаких образцов, чтобы уподобиться, и инструкций, чтобы действовать, слепо вверив свою судьбу советчикам. Первооткрывательство Ваню изматывало, изнуряло. — Вань, это не шутки, и море не по колено. Это просто фантастика, то, что мы до сих пор это проворачиваем. — Да я же ведь не требую ничего... — заломил руки Ванечка. — Это и пугает, — обрубил, словно точку поставил, Виктор, сверкнул глазами и встал. — Стой! — вскочил Ваня, — Ты уходишь? Виктор мягко развернулся к нему на пятках, цокнул языком и с нескрываемой горечью покачал головой. — Нет, я не ухожу. — он снова отвернулся, на этот раз к шкафу, и потянулся за чашкой. — Уже и чая налить нельзя... — Ты не уходи, — с нервной улыбкой погрозил ему пальцем Ваня, — мы же договорились. Они оба замерли в полупозиции: Ваня, не довершив свой шаг к нему навстречу, а Виктор — с чайником в руке. Улыбнувшись их совпавшему сиюминутному порыву, Виктор протянул Ванечке вторую руку, плавно подтягивая его к себе. Ваня вынужденно перебирал ногами ему навстречу, зачарованный и взволнованный. У Виктора свело руку держать тяжёлый чайник на весу, и очарование момента было разрушено. Ваня выдернул руки из хватки Гончаренко и отругал себя за мечтательно-наивное выражение лица. Крутой кипяток из чайника трещал и хлопал, пока Виктор разливал его по стеклянным бокалам. Осторожно держа один бокал за ручку, не касаясь стенок, чтобы не обжечься, он поставил чай перед Ваней. — Так и будем на кухне сидеть? — сухо спросил Гончаренко. — Нет, — засуетился Ваня, неловко встал из-за хлипкого стола, от рвения расплескал чай и потрусил в гостиную, к большому дивану и плазменному телевизору. — Ты выбирай, что посмотреть. — Тебе снова ведь не понравится. — Да лишь бы тебе нравилось, — отмахнулся Ваня, — я потерплю. Виктор сел. Он никак не мог перестать чувствовать себя в гостях, причём в гостях у Наташи. Она убиралась здесь, она пылесосила ковёр и вытирала пыль с диванной обивки, ей квартира была обязана лоском и уютом. Под «Вечное сияние чистого разума» Ваня ожидаемо уснул. Его сморило в том неудобном положении, в котором он сидел: коленки, подтянутые к груди, охваченные руками, сгорбленная спина и напряженная шея. Виктор осторожно уложил его на бок, как укладывал задремавшего сына, и выключил фильм. Уже тихо проворачивая ключ (у него был свой собственный, и этой аферой Ваня до сих пор залихватски гордился) в замке, Виктор краем уха расслышал шуршание. Пренебрегая только что вымытыми сияющими полами, он не разуваясь заглянул в гостиную — Ваня перевернулся на спину, раскинул ноги и руки в стороны и заснул крепче и слаще. Из коридора не было видно, но Виктор додумал себе, как Ваня причмокивает во сне губами. Виктор хотел остаться, но его раздирало противоречиями. Дома ждал сын — не жена, а в первую очередь сын, который находился на грани понимания того, что происходит между родителями. Супруга знала, а если не знала, то чувствовала. Маленькая дочка смотрела на мир глазами-бусинками и не понимала ровным счетом ничего. А сын был чуткий, он понимал больше, чем обычно понимают дети его возраста. В темные, сложные времена кризиса Ваня любое его сомнение чувствовал тонко, как гончий пёс с абсолютным обонянием, и усиливал свой прямолинейный натиск. Виктор был не железный, а Ваня его влек: был невинный, влюблённый, доверчивый. Если бы только это могло свернуть ту пропасть, что пролегла между ними! Никакого драматизма: пропасть хотя бы даже и между тем, что нравилось Виктору, и тем, что нравилось Ване. Сложности в выборе фильма — тому яркое подтверждение. Время — четвёртое измерение, и оно же самое коварное. Будь между ними расстояние, Ваня бы не обольщался, иллюзий не строил. Наверняка он почти освоился в Уфе, оставшись один, когда Виктор уехал в Москву на год раньше него. Но между ними было время — и сколько! Целых двадцать лет!