exercices spirituels

Евгений украдкой любил наблюдать, как Ленский молится. Первый раз он застал Владимира за молитвой совершенно случайно: тогда ещё их дружба только зародилась и начинала своевременно упрочняться. Онегин испытывал самые светлые и тёплые чувства к новому, такому утончённому и возвышенному Владимиру, и жалел лишь о том, что не повстречал его раньше. Евгений привык ежевечерне захаживать к Владимиру, дабы поделиться последними новостями (насколько вообще оные могли иметься в их захолустном краю), обсудить некоторые выбранные места из прочитанных романов, поспорить о каком-то новом предмете. Онегин находил особое удовольствие в разговорах с Ленским, ибо друг его всегда подсказывал какой-то иной взгляд на вещи, делился абсолютно независимыми идеями, и вообще, поражал Онегина день ото дня всё больше. По прошествии некоторого времени, Евгений уже совершенно точно мог сказать, что любил Ленского как кровного брата. Но однажды вечером произошло весьма странное обстоятельство, и состояло оно вот в чём. Онегин, по устоявшейся привычке, подоспел к дому друга в половине одиннадцатого ночи, и тихо, чтобы ненароком не разбудить задремавшую кухарку или одного из слуг у входа, прошмыгнул в дом Ленского и свернул направо, в кабинет. Обыкновенно он заставал друга склонившимся над каким-то письмом или романом, но в тот день Онегину предстояло увидеть нечто совсем именное. Ленский молился. В красном углу у Владимира стояла одна-единственная икона, которую Евгений никогда раньше и не замечал, но теперь она виднелась весьма отчётливо за ярким пламенем только что зажжённой свечи. Огонёк плясал из стороны в сторону, отдаваясь причудливыми бликами на стенах, разрезая кромешную тьму во всей комнате. Перед иконой на коленях стоял Ленский. Он не припадал лбом к полу, а держался совершенно ровно, даже как-то великомученически подняв вверх голову. Пальцы его были переплетены в замок, он поднёс их к губам и шептал о чём-то так самозабвенно, так искренне, что Онегин даже вздохнуть боялся, чтобы вдруг не потревожить этого духовного упоения. Никем не примеченный, он удалился восвояси, будучи глубоко поражённым этой сценой. На следущий день он тщательно избегал любых встреч и сношений с Ленским. Увидев его один раз на улице пополудни, Онегин с завидной прытью скользнул на соседнюю улицу и затерялся где-то между низеньких сельских домов. К вечеру, когда Онегин воротился домой совершенно мрачный по неясным для себя причинам, он застал у себя на дворе одного из слуг Ленского с просьбой от барина приходить вечером. Онегин, не глядя даже на слугу, резко отказал в этой просьбе и скрылся за дверью собственного дома. Всю последующую ночь Евгений не спал. Сначала он без мысли и без толку ворочался с боку на бок, перекладывая одеяло и подушку поудобнее, да всё казалось ему жёстко и неудобно. К полуночи начал он внезапно рассуждать, отчего на душе сделалось так неспокойно. Уж не болен ли он сделался? Жа́ра как будто бы и нет (он на всякий случай даже коснулся ладонью лба). Не Ленский ли стал причиной его дурного самочувствия? Определённо да. Отчего же? Онегин ещё раз вспомнил тот образ Ленского. Худой, бледный, он на коленях. Ясный, чистый взор из под опущенных ресниц. Чуть запрокинутая голова, и его прекрасные локоны, беспорядочно лежащие на плечах. Побелевшие костяшки пальцев, обветрившиеся губы. И он молит, молит так отчаянно, так сильно, как будто на нём в самом деле грех смертный, и никогда он его не замолит, и никогда не будет прощён. Евгений снова и снова прокручивал это воспоминание у себя в голове, и думал, думал о нём, пока не стало светать. К утру он забылся каким-то тяжёлым, беспорядочным сном, и снились ему чёрные сухие деревья, пустыни, жажда. Проснулся он и в самом деле в поту и с жаром уже к обеду. Земский доктор, мужчина средних лет, с залихватски закрученными гусарскими усами и привычкой говорит «н» несколько в нос, словно на французский манер, выявил у Онегина «небольшое расстройство нервов» и ещё добавил, что желательно было бы пару дней полежать в постели. Евгению другого и не нужно было, ведь предлог для дальнейших отказов во встречах с Ленским нашёлся сам собою. Ещё один день прошёл без всяких новых проишествий. Онегин по предписанию лежал весь день как подстреленный, изредка открывая томик Байрона и читая всё одну и ту же страницу. Едва только он начинал вникать в строки любимого автора, молодой Ленский снова коварным образом пробирался в его мысли, и Евгений уже не понимал, чтó он читает сейчас и о чём шла речь до того. В итоге Байрон опять откладывался на изголовье кровати, а Онегин погружался в свои тёмные и лихорадочные думы. Следующим утром он проснулся в совершеннейшей слабости. Не хотелось категорически ничего, разве что уехать в город. В городе балы, в городе молодые девушки в тугих корсетах, они могут танцевать с ним и мазурку, и англез, а потом есть мороженое и смеяться над любой сказанной им фразой. И глядя в их глупые, детские, с наигранной поволокой глаза, Онегин не будет вспоминать ни икону, ни свечу, ни колени, ни пальцы, ни локоны, ни шёпот... Забывшись в очередном бреду, Онегин проспал так почти до самой ночи. А когда проснулся, внезапно его одолела мысль увидеть Ленского таким снова. Как в тумане Евгений оделся и вышел на улицу. Там было неожиданно холодно, и он пожалел, что не надел сюртук, но возвращаться уже было поздно, поэтому он продолжал идти к дому Ленского, и на подходе уже продрог совершенно. И в этот раз (удача казалась даже подозрительной) вся прислуга Ленского снова спала, поэтому он опять прошёл в кабинет без лишнего шума. Владимир определённо не ждал гостей сегодня, потому что снова молился. И снова так же, как тогда. Онегину даже казалось, что это сон, или больной бред, его «небольшое расстройство нервов», но Владимир был совершенно реальный, настоящий, всего в паре аршинов от него. Онегина одолевало желание узнать, о чём так молит Ленский, что за грех он взял на душу. Он решил немного придвинуться в темноте, чтобы расслышать его шёпот. И, как это бывает всегда, но хуже всего, что и теперь так было тоже, половица-таки скрипнула под ногой Евгения. Владимир вздрогнул и обернулся. Он выглядел так, словно бы Онегин застал его за какой-то непристойностью, а не за молитвой. Наскоро перекрестившись, он резко поднялся с колен и уставился на Евгения. Тот, в свою очередь, молча и в некотором роде с любопытством смотрел на Ленского. – Однако, Евгений, я Вас не ждал сегодня, – начал он. – Я был болен, звали земского врача, потому не захаживал до того. Сейчас мне сделалось лучше. Ленский недоверчиво покачал головой. – Степан сказал мне, что Вы ещё вечером третьего дня не захотели ко мне прийти, и тогда же я Вас видел на улице, а Вы словно бы избегали меня, ушли куда-то. Евгений потупил взгляд. – Право, не совсем всё так... – А как же тогда, Евгений? Объяснитесь. Я начинаю думать, что обидел Вас, провинился в чём-то. Настала очередь Онегина отрицательно покачать головой. – Отнюдь! Повторяю Вам, я был болен, не ведал, что говорю, у меня жар был, если хотите знать. – Это из-за него Вы тогда смотрели на меня, пока я молился? За день до Вашего «жара»? Я приметил Вас тогда. Евгений обескураженно взглянул на Владимира и сразу же пожалел об этом: в глазах последнего он увидел что-то такое глубокое, родное, и в то же время уязвлённое, чего никогда не видел ранее. – Отчего же Вы молчите, Евгений? Уж не противна ли Вам религия? – Как можно! – всполошился вдруг Онегин и сразу умолк. – Значит, дело не в религии. В чём же тогда? Онегин молчал. Тогда Ленский вдруг медленным, размеренным шагом стал приближаться к нему. Евгений, почуяв неладное, инстинктивно отступал назад и искренне надеялся так и выйти из кабинета, пятясь, но почему-то вдруг упёрся лопатками в ледяную поверхность стены. Дальше идти было некуда. Владимир уже вплотную придвинулся к Евгению, их разница в росте стала чуть явственнее; Владимир поднял глаза на Онегина и чуть заметно, хитро улыбнулся. – А если и впрямь дело в другом?.. И Владимир одним движением опустился перед ним на колени. У Евгения словно весь воздух разом вышибли из лёгких: до того это было завораживающе. Онегин понял, что многое терял, когда не знал, насколько красив Ленский вот такой: смотрящий снизу вверх своим преданным прямым взглядом, его черты лица в свете лучины, его локоны, всё так же рассыпанные по плечам. Онегин как загипнотизированный положил ладонь на его затылок, и, сжав несколько локонов в ладони, чуть оттянул его хрупкую голову назад. Владимир разомкнул свои пухлые губы, и нарочито медленно облизнул и закусил нижнюю, при этом не оставив Онегину совершенно никакого выбора. Евгений резко тянет Владимира за локоны наверх, и тот шипит от неожиданности, но Онегина это уже мало заботит: он поспешно накрывает губы Ленского своими, так быстро, словно боится передумать в любой момент или очнуться от наваждения. И Владимир отвечает ему: он подстраивается под ритм, обвивая шею Онегина руками. Евгений перехватывает его поудобнее, за талию, и чувствует, как Ленский дрожит под ним. Губы Ленского действительно так сладки на вкус, как ему всегда казалось. А пахнет Владимир совершенно по-особенному: какими-то полевыми цветами и лавандой, а не резким мужским одеколоном, как сам Евгений. Ленский очень податливый, а его тело отзывается на любое, даже лёгкое прикосновение Онегина. Евгений ведёт кончиками пальцев по его ключицам, и Ленский кусает губы. Онегин ведёт рукой вниз, вдоль туловища, и Ленский вздрагивает, подаваясь вперёд. Когда Онегин подхватывает его и усаживает на стол, Ленский обвивает ногами торс Евгения и жмётся к нему ближе, дрожит в предвкушении и от холодных пальцев Онегина. Ленский громко выдыхает, когда Онегин касается его там. Но Владимир не готов уступить ему так просто, поэтому через мгновение уже Онегин жмурится на мгновение. Шумные вздохи Евгения и грудные полустоны-полувсхлипы Владимира слышны, наверное, на весь дом; и кухарка, и слуги уже наверняка прознали, что за «беседа» происходит у их барина и его друга, но это волнует в самую последнюю очередь. Сейчас - только тот, кто рядом. Кто обнимает, целует, кто доставляет это удовольствие. В тот день Евгений остаётся у Владимира до самого утра.

***

И с некоторых пор Онегин стал чаще захаживать к Ленскому под разными предлогами, и непременно всегда по вечерам. А ещё иногда он делал это без предупреждения, и изредка заставал Ленского снова молящимся. А Владимир знал и чувствовал самим нутром, когда Онегин смотрел на него из дверного проёма, и потому молился ещё усерднее. И молился он о прощении тяжелейшего греха своего - любви.