Реквием по любви

Гнилые доски прогнулись с меланхоличным потрескиванием от грубого столкновения с рухнувшим на них человеком. Все было как в тумане, сизом, беспросветном затмение, или же вовсе во тьме. Знаете, от такой тьмы никогда нельзя отмахнуться руками, судорожно махая перед собой, или же она не отступит спустя некоторое время, нет, такая тьма лишь затягивает, проникая тонкими струйками под кожу, тем самым впитываясь в алую кровь, а после ты сам становишься этой тьмой. Это словно забвение, когда резко задергивают черные вельветовые шторы после просмотра красочного спектакля. Иногда так хочется их вновь открыть, правда? Лишь на миг, на ничтожную долю секунды, на жалкий миллиметр, что бы улыбнуться с долей надежды и беззвучно прошептать «Это ведь не конец?» Это конец. Хрусталь массивной люстры переливался калейдоскопом всевозможных оттенков и отражался дрожащими бликами в глазах мальчика. Это ведь не конец? Хотелось кричать во все горло, умолять, просить, просто бежать без оглядки куда-либо, хотелось вырвать дрожащими пальцами себе сердце, растоптать, пусть даже вгрызться в него зубами, словно дикая псина, разрывая самые мелкие капилляры, главное – не чувствовать. Пожалуйста. Не нужно. Мне так больно. Я видел свое отражение в его глазах, можно ли сказать, что я видел себя в последний раз? Да, ведь прежним я уже никогда не буду, я стану совсем чужаком для себя и для всех остальных. «Северус!», хочу крикнуть я, «проснись», «не умирай!» Но подрагивающие в немом страхе губы отказываются мне подчиняться, я лишь сижу, втупившись в глухую тьму позади него и не могу пошевелиться. Я видел его последние минуты, они стали для меня маленькой вечностью, последним актом в нашем совсем не красочном спектакле. Шторы задернулись. Аплодисменты. Конец. Но я продолжал держать его за холодную руку, почти что прозрачную от своей надменной бледности, на которой красовались тонкие ниточки синеватых вен. Я все помнил, и от этого с каждой секундой мое сердце сдавливало все сильнее тугими тисками отчаяния. Руки и лицо пылали словно огонь, а под ногтями ледяная крошка мелкими осколками впивалась в живое мясо, режа, словно острием ножа. Лишь потом я осознал, что царапал прогнившую древесину со всей дури, на которую был способен, странно, ведь поначалу я даже не понял, что это такое. Безумие. Что это значит? Я пытался проникнуть глубже, слиться в бешеном танце наших пульсирующих зрачков, но его уже не двигались, а лишь безотрывно смотрели мне прямо в душу. Виски бешено сжимались, а в воспоминаниях возникла огромная трещина, маленькие осколки прошлого сыпались мертвым потоком на пол, разбиваясь об острые скалы будущего. Прощай? Реальность, словно тяжелый камень, упала на меня в одно мгновение, все, то, что я боялся осознать в миг ворвалось в мое подсознание, разрушая последние здравые клетки и загоняя в темную, крушащую безысходность. Один. Два. Три. Игра началась.