Стокгольм — Греция

Вчера в районе Адской кухни была похищена шестилетняя дочь известного греческого бизнесмена. Мистер Зевс и его жена Гера обещают вознаграждение каждому, кто хоть что-то знает о местоположении их дочери. — Они украли наше солнце, — говорила мать похищенной в своем коротком обращении по государственным каналам. — Персефона добрейшей души девочка, не способная обидеть даже самое беззащитное существо. Верните мою дочь! Семья надеется, что девочку вернут в ближайшее время в целости и сохранности.

New York Post, 06.11.1999

Иногда ей снится лицо женщины. Подробности всегда забывались к утру, но во снах она была уверена, что это ее мать. Хотя ей говорили, что та умерла еще при родах, никаких лиц в памяти остаться не должно было. Женщина тянула к ней руки и что-то говорила, но из двигающихся губ не вылетало ни единого звука. Почему-то это немое кино пугало настолько, что, когда женщина вновь тянула руки, просыпалась с отчаянным криком. Мужчина рядом не просыпался и не тянулся ее обнимать-успокаивать. Она сама к боку его аккуратно прижималась, буквально на несколько секунд. Тихо вздыхала, стараясь не разбудить, и снова двигалась на свою половину кровати. Если наручники ни разу не звенели о деревянный столбик в изголовье кровати, она могла попытаться выспаться до утра. Сегодня четвертая годовщина со дня пропажи дочери мистера Зевса и его жены Геры. И хотя девочка была признана пропавшей без вести еще три года назад, семья не теряла надежды все эти годы. К сожалению, сегодня утром было найдено тело, по описанию подходящее на пропавшую. Эксперты утверждают, что найденный ребенок умер примерно в тоже время, когда пропала Персефона, но утверждать точнее невозможно из-за плохого состояния останков. Представители семьи отказываются давать комментарии.

New York Post, 06.11.2003

Он уходит рано утром. Целует в макушку (она обещает себе, что научится от прикосновений его не вздрагивать каждый раз), не замечает, что она опять не спит. Вздыхает еле слышно, когда дверь за ним закрывается. Шрамы от наручников уже не болят. Зевс и Гера разводятся! Или очень близки к этому. Пара, известная трагичной судьбой дочери, почти десять лет пыталась пережить трагедию. Но, как утверждает наш корреспондент, Гера не смогла справиться с потерей, и даже восемь лет спустя тратит огромные деньги и силы на поиски ребенка, чей труп давно похоронен в земле. Не удивительно, что Зевс не может больше находиться рядом с этой женщиной…

The National Herald, 06.15.2007

— Перси! — его голос по поместью разносится сразу за гулом закрывающейся двери. Она у входа должна его встречать, но вокруг никого. Клянется себе, что в следующий раз она на полу в коридоре его весь день прождет, раз до сих пор не выучила, что он возвращается ровно в семь. Она на собственное имя не отзывается, ни с первого раза, ни с сотого. Он по комнатам мечется, словно пойманный в ловушку, только ее нет ни на кухне (вдруг решила порадовать его любимым блюдом), ни в зале (уснула за книжкой на удобном диване), ни в спальне (решила сюрприз устроить). В голове пытается перебрать приятные причины ее отсутствия, в тайне желая, чтобы она за восемь лет его любить начала. Находит в подвале, спящей на своей старой детской кровати. Он думал, что она давно забыла о ней, что его кровать для нее единственной стала, ничего другого просто не существует. Рукой нежно волос русых касается. — Аид? — хрипит со сна. В первые мгновения ему кажется, что она рада его видеть. Пока не замечает в больших голубых глазах ужас, и как она отодвинуться старается. Пальцы против воли в ее волосах сжимаются, а где-то внутри груди начинает резвиться ярость. — Ты должна ждать меня с работы. Он каждое слово чеканит, словно очередной гвоздь в крышку гроба забивает. Не ее, своего. Уверен, что она слышит его отчаянное «ты должна любить меня», и издевается над ним, издевается. Рукой резко в сторону ведет, заставляя её с болезненным стоном свалиться на пол. Для удара замахивается, но она пальцами в руку его впивается, когтями. Словно кусок кожи вырвать пытается. — Аид. Его имя из ее губ звучит как мелодия, так редко что-то подобное от нее слышит. — Повтори, — голос сел, сам себе объяснить не может отчего. — Повтори еще раз. Одним рывком на ноги поднимает, к себе тянет, к груди. Прижимает хрупкое тело, не обращая внимания на ее попытки снова ногтями ему куда-нибудь вцепиться. Персефона губу прикусывает и головой мотает, когда он пальцами в ее подбородок впивается, заставляя смотреть глаза в глаза. — Позови меня еще раз. Ее кожа под напором краснеет. Кажется, что челюсть сломать может. Но она лишь зубами в губу сильнее впивается. У нее кровь выступает, красный его с ума сводит, словно минотавра (знает, что быкам на красное вообще-то наплевать, их движение раздражает). Красный по пальцам вниз, на пол одной единственной каплей. В ожидании удара сжимается. Снова. Он губами к ней прижимается. Впервые. В ту ночь она спала на старой кровати, а наручники впивались в давно зажившие шрамы. Два года тяжелых тяжб спустя распадается одна из самых известных пар. В нашей стране есть семьи, не справившиеся с личной трагедией, но еще ни одна из них не выставляла свое горе через череду громких скандалов. Наш специальный корреспондент…

The National Herald, 05.02.200

9 Начинает замечать, что он, вообще-то, стареет. В густых чёрных волосах нет-нет, да промелькнет седая прядь. Персефона их видит впервые, когда он за столом с бумагами возится. Ей в такие вечера разрешалось тихо сидеть в кресле в другом конце кабинета (Персефона не догадывается, как он это проклятое кресло ненавидит; хочет её рядом с собой чувствовать, а не цеплять случайно взглядом). Можно было аккуратно листать книгу и смотреть на него исподтишка. Не знает, что хочет увидеть, каждая его черта в память врезалась много лет назад. Но однажды замечает серое в волосах. И вместо заслуженного злорадства чувствует грусть, только себе в этом не признается. Морщин она не замечает. Морщины ей кажутся очередной гримасой, означающей, что она что-то делает не так. Персефона точно знает, что у нее килограммы неуклюжести на плечах, потому что его раздражает каждое её движение. — Перси, — он рукой манит к себе (она научилась не вздрагивать от его голоса), смотрит строго (нежно). Когда она подходит, снимает очки с переносицы. Глаза усталые, в глазах тяжесть. Она его настроение тонко чувствовать умеет. Где-то внутри в комок сжимается, ожидая очередного удара (ударов не было уже несколько лет). Персефона зарождающуюся панику чувствует, когда он молча на кресле от стола отодвигается. Он смотрит очень устало, ждёт. Впервые, наверное, терпеливо, пока она таращиться перестанет. Не перестаёт. Пальцами в тонкую кожу запястий, новые следы на местах старых шрамов. (Она вздрагивает). На себя тянет, заставляя упасть ему на колени. Снова вздыхает тяжело. Молчит. Она в объятиях его замирает, ей лишний вдох сделать страшно. Или привычно уже в его ритме жить, собственное дыхание под движения чужой груди подстраивать. Он хочет, чтобы она просто его любила. Она хочет когтями в его уставшие глаза вцепиться, чтобы он никогда её в закутках этого проклятого дома найти не мог. — Поцелуй меня. Она на его руках почти засыпает, загипнотизированная его ровным дыханием. Делает вид, что не слышит. Делает вид, что уснула давно. Смотри, я вся твоя, привычная-мягкая-спокойная, я на коленях твоих сплю, я доверяю тебе, проклятое чудовище. — Поцелуй меня, девочка, — его пальцы опять — опять! — в её подбородок впиваются. У неё не просто синяки должны быть, у неё там кость продавлена, уверена в этом. Большим пальцем её за нижнюю губу вниз, из-под зубов вытаскивает медленно. Он крови её не видел давно, он думает, что с ума сойдёт, если она опять губу прокусит, на ней живого места вообще не осталось. Проколоть бы ей их, дырка, дырка, дырка, только он при первом же поцелуе любую серёжку вырвет с мясом. Она давно в шпиона играет, с ней поговорить нормально выходит раз в неделю, не чаще. Думает, что разбаловал её полностью, как ремень в руке лежит начал забывать. — Вставай. Персефона интонации его изучила отлично. Она вперёд к нему тянется, словно поцеловать хочет, только не надо никакого «вставай», но он с коленей её легко сталкивает. Она боком о широкую столешницу ударяется, цепляется за неё, чтобы на ногах удержаться. Он сказал «вставай», и у неё ни малейшего желания сейчас на полу оказаться. Ее худое тело легко поднимает, руками вперёд по залакированному дереву. — Начнём с десяти? Слышит звон пряжки ремня. Губу прикусывает, лишь бы непрошенные слезы удержать. Ждет свиста, удара. Вместо этого — пальцы на бедре. Бежать некуда: столешница в живот врезается. Она не фокусник, себя пополам разделить не может. Мужчина тонкое платье вверх поднимает (она всегда должна была платья при нем носить, светлым пятном по особняку двигаться). Нежное кружевное вниз, его жалко. Дорогой кожаный ремень в руке лежит слишком приятно. Он его пряжкой вверх на ладони пару секунд держит, раздумывая. Перехватывает поудобнее. Удар. Удар. Удар. Зубами губу прокусывает. Опять. Понимает это, вкус меди на языке ощущая. На столе красные разводы останутся (ей же их оттирать придётся). Удар. Удар. Удар. Всхлипывает, когда он спрашивает «сколько». Стонет тонко, когда он руку снова опускает говорит «семь». Уверяет себя… Удар. … что нужно всего лишь… Удар. … потерпеть. Удар. Крик. Холодная ладонь на разодранной коже. Ремень на пол падает, звеня пряжкой. Этот звук внутри обещанием разносится, что в следующий раз будет больнее. Вздрагивает, когда он губами к разодранной коже льнет, когда поцелуи на ней оставляет. Он никогда не просил прощения, поэтому она представляла, что он делал это сейчас. Легче не становилось, становилось лишь хуже, только привычка вместе с его запахом въелась под кожу. (Он кончиков пальцев не чувствует, каждое прикосновение к ней ударом тока в сердце сопровождается.) Охает, когда он её на стол сажает, дерево холодной наждачкой, все ощущения в кашу смешались. Лучше бы он снова ударил, так она знает, что должна чувствовать. Целует её, получая то, что его по праву. Его ни впившиеся в плечи пальцы не останавливают (если на рубашке прорехи останутся, он снова её накажет), ни болезненные охи каждый раз, когда она по столешнице от него все дальше и дальше отодвинуться пытается. Одним рывком резким на себя, вздох болезненный словно мелодия. За волосы держит крепко, когда снова в губы впивается. Во рту привкус крови, он не сразу понимает, что его собственной. Рычит. Белье с её ног до конца снимает, кидает на пол. Она ногтями его лицо разобрать пытается, это её единственное оружие. Совершенно бесполезное. Скулит тихо, когда он входит в неё резко (он правда старался аккуратно). Скулит, пока он не приказывает ей заткнуться и снова его поцеловать. — Приведи себя в порядок и ложись спать. Говорит, пока застегивает брюки, ремень этот злосчастный надевает. В её сторону не смотрит, со стола соскользнуть вниз не помогает, на ногах дрожащих не поддерживает. В эту ночь в их кровать не приходит. Старая Гера совсем сошла с ума? «Я видела свою дочь!» — говорят, именно это она кричала, когда следователь выводил ее из здания полицейского участка. Мы пытались узнать подробности у представителей скандального семейства, будет ли женщина помещена под наблюдение специалистов или семья замнет это дело? Двадцать лет назад Персефона была похищена…

The National Herald, 11.11.2019

На её руках умирал Кербер. Старая псина, которую он в дом притащил лет пятнадцать назад. Тот щенком ещё был, носом все в руку тыкался в поисках мамы. Но её не было. Была подросшая Персефона, которой не хватало еще одного живого существа рядом. Он щенка во дворе держал на цепи, и иногда делал вид, что не замечает, как она его в дом пускает против всех правил. А теперь он умирал на её руках, и она от разрывающей её любви умирала вместе с ним. Готов собственноручно шею ему свернуть, чтобы она на животное любовь свою не растрачивала. Руку тяжелую ей на плечо кладет, пальцы сжимает. — Он мертв. Его голос ровный, но она думает, что слышала в нем дрожь. Что он может любить хотя бы одно живое существо. Не понимает, что он ее любит, все эти чертовы долгие годы сердце ради нее разрывает на миллион кусочков. Привыкла к нему рядом, без него пустоту чувствует. — Пойдем прогуляемся. Помогает ей на ноги подняться, руку подставляет, чтобы она на его плечо облокотиться могла. Опору в нем чувствовала. — Но Кербер… — лепечет совсем тихо. Сейчас не на прекрасную женщину похожа, которой стала под его присмотром, а на испуганную девочку, какой он ее забрал много лет назад. Девочкой, которая прижимала к себе грязного щенка и впервые не боялась. — О нем позаботятся. Персефона к его боку прижимается. Он знает, что она слезы скрывает от него. Делает вид, что верит ей. Делает вид, что уводит ее из дома не потому, что псину эту видеть больше не может, а чтобы ее порадовать любимой сладкой ватой. Через несколько часов сам в это верит, когда она первую несмелую улыбку в его сторону направляет. Ее лицо в свете огней луна-парка за спиной особенно прекрасно. На темных улицах в неоне можно представить, что блеск в глазах от любви, а не от проезжающих мимо машин. Персефона в руку ему впивается. Ногтями в кожу. Настолько неожиданно, что он шипит от возмущения. Наружу слова рвутся непристойные, но она говорить раньше начинает: — Та женщина, — он страх в голосе слышит. — Женщина из моего сна. Страх ощущает, когда смотрит в ту же сторону, что и она. Гера. Какого черта эта проклятая химера забыла на Крите? Прижимает Персефону к груди, прячет ее лицо от старой сумасшедшей мегеры. Шепчет тихо от том, что женщины из сна не существует, это ее подсознание в игры играет, ей нужно лишь присмотреться, та дама на преследующий ее образ совершенно не похожа. Голову поднять и посмотреть в нужную сторону не разрешает. Вообще с улицы уводит, ругая себя, что поддался слабости и позволил ей из дома выбраться этим вечером. Сенсация! Вчера ночью в доме мистера Аида была обнаружена давно пропавшая и признанная мёртвой Персефона, дочь его младшего брата Зевса. Следователи утверждают, что братья бизнесмена были проверены в первую очередь (80% похищений детей совершаю ближайшие родственники), но никто не был даже заподозрен. Что это, халатность полиции или гениальная игра Аида?..

The National Herald, 12.23.2019

Вокруг красно-синие огни мерцают. Сирены давно выть перестали, но она все равно крик их все ещё слышит. Её ночью из постели выволокли, из привычных объятий. Голоса резкие, злые. Руки крепкие. Она осознать не может, что вокруг происходит. Её на улицу в одной ночнушке выводят, на зимнем ветру замерзает мгновенно, ноги босые по замерзшей грязи скользят. В глазах огни туда-сюда, вокруг лишь силуэты, лица рассмотреть невозможно. Кроме одного. Женщина из сна к ней руки тянет. И хочется кричать, кричать, кричать. Кошмар в жизни (она спала, спала, спала), кошмар к ней руки тянул и звал по имени. И дочкой, дочкой. Она кричит, она извивается. Её фигура худая, словно у подростка, из цепких рук полицейских легко выскальзывает. Она бежит. Аид стоит в дверях, у него руки за спиной скованы, он на яркое солнце щурится (на неё, она знает, что все для неё). На его шее тяжело повисает, заставляя мужчину выдохнуть удовлетворённо. Впервые к нему побежала. Двадцать лет он ждал не зря.