Лёд трескается первым

Мы провели отпуск в коттедже. Никто не мешал. Мы предавались страсти на полную. Отводили душу, много разговаривали. Но в какой-то момент он снова закрылся и отстранился. Он будто был рядом, но где-то не со мной. Так близко, но так далеко одновременно. Всё казалось свершившейся сказкой, но… Наши проблемы не проговорены, прошлое не проработано, зависимость не исчезла — её просто назвали любовью. Это не «и жили долго и счастливо». Это «мы выжили. Пока что». Два известных хоккеиста теперь вместе. Почти официально. Все так спокойно. Даже нежно. Но так чертовски пугающе. Слишком на грани… Илья как будто начинает терять себя, всё время подстраиваясь под меня и мои нужды. Будто боится, что без конфликта его просто разлюбят. А кто я? С ним и без него? Я перестал понимать, чего на самом деле хочу. Кроме Розанова. Счастье становится хрупким. Мы оба это чувствуем, но боимся сказать вслух. Научимся ли мы быть вместе без боли? И кто мы без соперничества на льду?

«Ты вообще счастлив?»

Вопрос, что я боюсь задать ему. Боюсь задать себе. Мы выбрали друг друга добровольно, теперь никто не мешает, кроме нас самих. Уйти — значит признать, что наш счастливый финал был ошибкой. И это самый жестокий вариант романтики: когда любовь есть, но она не лечит, а удерживает.

***

Утром его квартира светлая, почти идеальная после моей уборки. Мы на одной кровати. Смотрю на Илью, как будто проверяя: он правда здесь или это временно? Закрываю глаза и проваливаюсь в сон. Мне снится лёд. Я догоняю его, но он ускользает… Где шайба, уже не имеет значения… Когда я вновь выныриваю из скользких тревог в настоящее, кровать пуста. Это отрезвляет. Остатки сна улетучиваются мгновенно. Я в его квартире. Он снял её сразу же, как перешёл в новый клуб. Совсем скоро начнется сезон и мы не сможем видеться так часто. Полминуты спустя Илья появляется в дверях — босой, сонный. Он ходил ставить чайник. Мои руки на его подушке предательски дрожат. — Не разбудил меня, — стараюсь не говорить с укором, но не выходит. — Хотел побыть один пару минут, — честно говорит он, не считаясь с моей тревожностью. Я молчу, закусив губу. Ухожу в душ, а он не идет со мной, как это бывало раньше. Завтракаем почти молча. И я не выдерживаю напряжения: — Ты жалеешь? — Я привыкаю. — Улыбается, но в глазах тревога. — Я не вещь, чтоб ко мне привыкать. — Вот именно. Поэтому я и боюсь. — Чего? — Чайник давно остыл. Хочу сегодня на тренировку. Поедешь со мной? Он пытается сменить тему, но я не унимаюсь: — Скажи честно. Ты выбрал меня… или просто не смог отпустить? — А есть разница? — смотрит с вызовом. Всегда тону в этом взгляде. Его детская непосредственность и дерзость завораживают, но, чёрт возьми, пугают. Каждый раз. Тишина взрывается. — Я не хочу быть твоей зависимостью. Я хочу быть выбором. — Ты и есть мой выбор, Шейн. Каждый день. Не начинай. — Разговарить — это нормально. — Не для меня. Другой менталитет, знаешь ли. — Отшутиться не получится. — Раньше получалось. Признай. Раньше тебе было достаточно… всего. Что же изменилось? Ведь правда в том, что и ты зависимый, да Холландер? Ты зависим от меня. Моего внимания… Моего члена. — Прекрати! Ты как будто боишься, что без боли тебя не будут любить. — А ты сможешь иначе? Думаешь, ты умеешь так? Тишина. Все слова сказаны и назад их не забрать. Я резко встаю. Он хотел было уйти, но я его хватаю и разворачиваю. Стоим напротив друг друга, тяжело дыша. Розанов медленно делает шаг навстречу. Хотя куда уже ближе. Опираюсь о стену и отпускаю его: — Если мы сейчас не научимся быть вместе спокойно… мы друг друга уничтожим. Он ухмыляется слишком честно: — А если спокойствие — это не про нас? Тянусь к нему. Поцелуй — не нежный, не злой. Отчаянный. Обнимаемся, будто это: и спасение, и начало конца. Он поддается. Про чай все давно забыли. Я беру его за руку и веду в спальню. Он вальяжно садиться на кровать, зная, что я встану на колени с полувзгляда. Без просьбы. — Когда твой рот занят этим, а не выяснением отношений, мне нравится гораздо больше. Я слегка выставляю зубы, демонстрируя недовольство, на что Илья мгновенно реагирует, хватая меня за короткие волосы: — Без капризов. Чья ты послушная сучка? — Твоя, — мычу я с его членом во рту. Он достает мобильный и вкючает камеру. — Я не слышу, — обожаю, когда он настойчивый. — Смотри на меня. Я послушно выпускаю его плоть и смотрю задурманеным взглядом в его похотливые глаза. — Твоя. — Чей ты? — Ильи Розанова. — Правильно. Вот так, молодец. Продолжай, — он берет меня за голову и наталкивает на своё хозяйство. Я принимаюсь лизать яйца, а он снова наводит на меня камеру. Это вызывает противоречивые чувства, но с Ильей всегда так. Меня накрывает стеснением и возбуждением одновременно. Стыд со временем начал заводить. Моя эрекция торчит колом. Но руки заняты им. — Я бы с радостю кончил в твой красивый ротик, Шейн, но сегодня мне надо больше, — слышу, как он выключает запись. — Больше тебя и твоей задницы. Розанов откидывается на постель и велит мне раздеться. Это не сложно, ведь кроме растянутых треников на нас больше ничего и нет.

***

Идём по улице. Рука в руке. Смеемся. Слишком правильно. — Мы выглядим нормально. — Не пугай меня такими словами. Заходим в кафе. Обычное. Шумное. К счастью, нас никто не узнаёт. Никто не смотрит. Официантка спрашивает: — Вы вместе? Я одёргиваю руку. Короткая пауза. Илья кивает девушке. Слишком быстро и скомкано. Если узнают меня — будет неловко. Если нас обоих — слишком многое придётся объяснять. Но в этом кафе, к счастью, нет любителей хоккея. Можно расслабиться. — Нам надо больше таких дней. Без всего этого. — Без чего? — пожимает плечами. — Без нас… прежних. Он напрягается: — Ты хочешь, чтобы я стал удобным? — Я хочу, чтобы ты был счастливым. — Я был счастлив, когда ты со мной боролся, — эта его усмешка всегда на грани. — Но за пару сезонов я, так уж и быть, доведу команду до невиданного успеха. И тогда наш матч друг против друга станет вопросом времени. — Пары сезонов будет маловато. Мы в разных лигах. — И кто в этом виноват, а? Ради кого я согласился на меньшее? — он говорит с улыбкой, а не с укором, но мне иногда кажется, что «меньшее» — это я, а не новая команда. Кафе живёт своей жизнью, а мы молчим ещё какое-то время.

***

Шейн готовит ужин. Он напряжён с тех самых пор, как мы вернулись из кафе. — Давай поедим и посмотрим то видео, что ты снял утром? — Зачем? — Я хочу посмотреть. И чтоб ты потом его удалил. — Не-а. — В каком смысле? — режет овощи слишком резко. — Это моё. Я решаю, что с ним делать и когда. — Мы так не договаривались. — Мы никак не договаривались. Почему ты злишься? Не доверяешь мне? — Я стараюсь. — Это звучит хуже, чем «да». Подхожу ближе. — Тебе помочь? — Я сам. — Скажи, ты меня нарочно провоцируешь? Боишься, что если я стану спокойным — ты меня больше не захочешь? Он молчит. Это ответ без слов? — Тогда давай по-честному. Я сегодня уйду. Он резко оборачивается. — Куда? — Туда, где меня не хотят исправить. — Светлана в США. — Какой же ты дурак. А я ещё больший дурак, если иду у тебя на поводу. Мой канадец действительно испугался. Он ведётся на каждую мою манипуляцию, при этом свои так ни разу и не довёл до конца. — Ты же знаешь, что я не могу тебя отпустить, — говорит он почти драматично. — Знаю. И именно поэтому ты сделаешь всё, что я попрошу. — Ты пользуешься мной. — А ты мной — каждый раз, когда хочешь, чтобы я был другим. — Не уходи. Я не хочу, чтоб ты был другим. Ты мне нужен, такой как есть. Медленно снимаю куртку. Кладу её на стул. — Тогда перестань притворяться, что мы нормальные. Он грубо целует меня. Нож летит со столешницы. Это не примирение. Это капитуляция. Оба понимаем, что ужинать мы будем уже после. Он кусает меня за подбородок, а я сжимаю его до боли в рёбрах. Моя любовь болезненна и он покорно терпит каждый раз. Мне нравится испытывать его терпение. Испытывать его, убеждаясь, что он не может без меня. Доказывая, что в этом спаринге он слабее и ему это нравится. — Я выиграю у тебя на льду. Мне не нужно для этого видео, где ты мне сосешь. Но я хочу, чтобы ты признал, что зависим. Что в наших отношениях я решаю, что и как ты будешь делать. Шейн ставит мне на шее засос, пытаясь меня пометить, но я лишь хохочу на эти жалкие попытки доминировать. Беру его лицо руками, он замирает, опьяненный страстью. — Скажи это. — Ты решаешь, Илья. Ты сейчас главный. — Хороший мальчик. А теперь марш в спальню.

***

Мы лежим голые и потные. Не обнимаемся. Сперма Розанова медленно вытекает из меня. Я чувствую себя использованым, но не в плохом смысле. Я и правда зависим от него. Целиком и полностью. Он уязвим, как и я, ведь бросил ради меня прежнюю жизнь, пытаясь начать сначала. Мы рискуем слишком многим. Мы оба рискуем всем. Но он физически не способен признать свою слабость. — Ты сделал это специально. — Да. — И тебе не стыдно? — Мне страшно, что без этого ты уйдёшь. Закрываю глаза. — А мне страшно, что с этим — я никогда не уйду.