Получите, распишитесь

И если слышишь ты, Давай вернемся в наш дом. Или опять молчи, контрольный выстрел в лицо, Выстрел в твое лицо © Опять всю морду чернилами перепачкал, пока щеки мокрые от стыда оттирал. Стабильно реву по несколько раз в неделю как по расписанию, в промежутке между пятью и семью вечера. Когда вся эта срань началась, точно не вспомню уже. Ощущаю себя героем артхаусного нуарного зашквара с открытым финалом. Наброски тебя, пидараса мертвого, черной ручкой по листику в клеточку, у меня в каждом альбоме. Уродую тобой даже чеки и квитанции, что по карманам нашариваю, мне не принципиально. Один набросок вон даже к дверце холодоса прикрепил, ты там хорошо прям получился: язык набок, подбитый глаз, ссадины глубокие на лбу и подбородке упрямом виднеются. Редкий случай, когда при взгляде на тебя поднимается не хуй, а настроение. Жена сначала не заметила, а как увидела, одинокую бутылку джина в раковину спустила и на руки мои треморные пялилась, внима-а-ательно так. Но рисунок не тронула, пальчики вовремя одернула. Она у меня не дура и знает, что нельзя так. Догадывается, что сам сниму как подотпустит. Только вертится вокруг меня, губы поджимает и вздыхает, затирая на отвлеченные темы. А я ей: спокойно ты, не балуюсь давно горячительным, милая, мне оно не нужно вовсе. Забавно, как мои творения меняются под твою диктовку. Я убивал тебя всяким: «юношей бледным со взором горящим», дистрофичным нариком в рубашке с воротничком под горло. Душил тебя ремнем и забивал палкой такого, какой ты есть сегодня — крепкого, небритого, уставшего и по-особому красивого. А ведь когда-то дразнил тебя козленком рыжим, совсем не шла ляле щетина. Я не виноват, руки сами делают — что взять с художника, которого не долюбили? Вот и сижу чуть ли не каждое утро, гляжу на тебя дохлого и с аппетитом жую сельдерей. Мне нормально так-то. Вот только рожа твоя с каждым разом у меня выходит все наглее, хрен знает почему. Не важно, каким я тебя рисую, с пробитым виском или с сочащимся кровью горлом. Все равно, сука, вынуждаешь добить тебя. Сколько годных набросков я с психу пером искромсал, тьма просто. Пытаюсь сотворить тебя такого, какого до смерти хочу. Слабого, почти сломанного, не способного ни на что без меня. Протыкал эти глаза блядские — с поволокой смерти, полузакрытые, но нихрена не осознавшие. Голубые и злые, на черно-белом наброске. Тушил бычки о мягкие сухие губы, что старательно вырисовывал. В деталях, до засохших на них корочек. И все без толку. Даже в мире, где всем управляю только я, ты мне не даешься, сучишься страшно. Прямо вижу это в деталях: я тебя взял, нагнул, выбил из тебя крики и жизнь, а ты так и не понял, за что. И я так и не получил от тебя ни-че-го. Недавно вот задумался — почему не выебал тебя ни разу? Было же, что вот почти до этого доходило. Как вчера помню: просыпаюсь со стояком, на который ты откровенно пялишься. Вижу это, зову тебя спросонья, а тебе вообще будто пофиг. Никаких пунцовых щек и потупленного взгляда — неа, вперился удавом и все тут. Не выдерживаю, дотрагиваюсь до колючей макушки, ты едва заметно притираешься и глаза закрываешь, не забыв облизнуться. Что там интересного такого увидел, друг мой, показать поближе? Надо было показать, надо было молча брать твою руку и класть на мой стоящий, требующий внимания член. Смотреть, как ожидаемо нервничаешь и брови хмуришь, податься еще назло бедрами вперед раз-другой. Или просто пройтись ласково по ежику отросшему ладонью, хорошо надавить, рывком притянуть, чтоб прям носом врезался в самые яйца и чертыхнулся. Не ждать, пока ты выдашь буднично «Дим, мы студию на кой хер арендовали?» и скомандуешь одеваться. Может хоть тогда бы увидел взгляд человека, который во мне нуждается. Услышал бы голос, который просит. Похер, о чем именно — высунуть и свалить или засадить глубже. Главное просит, а не молчит обо мне восемь лет. Ты можешь позволить себе все, пока в кармане карт-бланш на пинание хуев и залеты концертные ко всяким Фэйсам с Нойзами. И чихать ты хотел своим шнобелем, что признали и оценили совсем за другое. Куда мне девать всю дурь и недотрах, как-нибудь разберусь. Вон уже женился, панк-рок альбомы клепаю, осваиваю дно за дном день за днем. Не спектакли с Парфеновым и живым оркестром, куда уж там. А вот как мне тебя вылюбить и замочить в мыслях, чиркая пером по бумаге — это вопрос, жида. Встречу тебя вживую, убивать точно не стану. Скормлю тебе все эти потехи бумажные, глядя как давишься и глядишь одуревшими мокрыми лупами. И в глотку нассу, как все проглотишь — вредно всухомятку жрать. А пока лови бандерольку, импотент творческий. *** Посылку Мирон получил из рук курьера, на вид явно зашуганного. Даже стремно было брать, но любопытство взыграло. «Получите, вот тут распишитесь». Вскрыл коробку с нетерпением, до кухни не донес. Это был потрепанный, видавший виды блокнот. Его старенький замызганный Leuchtturm, благополучно потерянный в их последнем совместном туре. Рисунков там не было и в помине — только наброски мироновых текстов, так и не ставших треками. ____ Привет со дна, ты где-то там, где свет и электрофанк, Смех, левый электорат, обед во фраках, светский раут, Там нет меня, здесь приём стеклотары, пакет отрав, Едких, как винегрет с утра, нет контакта и недотрах. ©