Двадцать минут до...

Говорят, противоположности притягиваются. Шурик, как никто иной, верит в это. Сталкиваются, царапают острыми уголками, складываются зеркальными стекляшками каждый раз в новый узор нелепостей и причуд. Противоположности - это не краски: смешать не получится. Шурик знает: это - правда. Но еще он знает, что, чтобы в ком-то другом, противоположном, увидеть свое отражение – нужно очень во многом совпасть. Шурины губы расплываются в улыбке сами собой, когда в большом зеркале он видит, как открывается дверь. И как он безуспешно пытается спрятать эту улыбку в ладонь, когда зеркальный двойник Лёвчика останавливается у него за спиной, кладет руки на плечи, заговорщицки подмигивает и сквозь свое отражение, не отрываясь, пристально смотрит в глаза. Шурик не отрывает взгляда, лишь накрывает его ладони своими. В почти-синих глазах так и пляшут золотистые смешинки, очень похожие на счастье-ласку-нежность. Тонуть в них до щекотки приятно. На Лёвчике вместо костюма какие-то джинсы и распахнутая на груди белая рубашка, а до концерта всего-ничего, каких-нибудь минут двадцать. Так мало. И так много одновременно. Шурик утыкается лбом в другой лоб, сдирает эту чертову рубашку с худых плеч, целует в самый уголок смеющихся губ, водит подушечками пальцев по загорелой коже, зарывается в волосы, любуется чертами лица и изо всех сил пытается под мурлыкающий Левчиков смех сдержаться, чтобы снова вернуться в реальность. Столько лет одно и то же, каждый раз. Но каждый раз – словно первый. И каждый – так по-настоящему. Это так просто. И так сложно одновременно. Дурацкое двойное Лёвкино правило: никакого алкоголя и секса перед выступлением - хочется хоть раз за все время смести ураганом, остановить время и послать ко всем чертям, чтобы смотреть-любоваться, целовать и трогать-трогать везде, куда только можно дотянуться. Шурику его Лёвчика катастрофически не хватает последнее время – что значат обрывками какие-то жалкие двадцать минут, когда хочется разделить всю свою жизнь с тем, кого ты так любишь? Но им позволено почти всё в этой жизни, всё, кроме этого. Они с Лёвчиком мечтатели. Выдумали однажды свой собственный мир, куда можно сбегать вдвоем от проблем и ограничений. Туда, где цветут вишни, где горизонт всегда золотой и яркий от встающего солнца, а к ногам послушно ластится море, разбивая волны на тысячи разноцветных брызг. Ну а пока у них по соседству есть другой мир, более реальный, который наверняка уже заполнен блеском жадных и жаждущих глаз, протянутых к ним рук, мир, который столько лет они творят руками своими. - Чудо… - шепчет Шурик, зарываясь лицом в русую макушку. – Ты – мое чудо. Лёвчик выворачивается, оказываясь лицом к лицу, смотрит так пристально, что в груди снова сладко ёкает. - Чудо-юдо или чудо в перьях? – уточняет и улыбается. Как большой довольный кот. А его глаза – как синее море их придуманного мира. - Да. В перьях, - соглашается Шурик. Тянется к его лицу, целует в подрагивающие веки. У Лёвчика какая-то неистребимая тяга к ангелам. И за спиной сразу две пары крыльев. Расшитые по ткани серебристыми блестками и вторые, навечно втертые краской в кожу. Шурик ведет по ним пальцами, целует чернильные перышки, чувствуя, как убыстряется сердце и в груди разливается такое знакомое тепло. Горячая на вкус кожа напоминает жаркое лето и яркое солнце, ощущение полной беззаботности и детской жажды какого-то чуда. Его хочется обнимать так крепко, защищать от целого мира и оберегать. И в этом тоже есть свое чудо. Лёвчик никогда не противится его ласкам, хоть и не всегда отвечает. Тяжело дышит, запрокидывая ему на плечу свою голову, закрывает глаза, снова становясь в своей невозможной беззащитности бесконечно желанным и уязвимым, вынуждает разом перешагнуть пару десятков миров и парить с ним на крыльях в этой бездонной и невесомой вечности. И совсем не бояться упасть. Лёвчик для Шурика не просто друг. Спустя много лет Лёвчик так и остался мальчишкой, беззаботным смешливым богом, которого он зачем-то встретил так давно и понял сразу: они созданы друг для друга. Именно так. И даже, если однажды расстанутся, то, так или иначе, останутся вместе. Убежать не получится. Ни у кого. Шурику хочется верить, что все дело в том, их жизни накрепко скованы одной цепью, пришиты друг к другу одними и теми же нитями судьбы. И так будет всегда. До самой-самой смерти. И вот понимание этого - сразу и радость, и немного боль. Рука-к руке, глаза-в глаза, и так продолжается уже много лет. Плечо-к плечу, сердце-к сердцу, идущие рядом по общему на двоих пути. Иногда Шурику кажется, что Лёвчик – продолжение его самого. Его чувств и помыслов, поступков и желаний, всей этой невообразимой круговерти, называемой жизнью. Без Лёвчика не сбудется ничего. Лёвчик – это прикосновение к невозможному, это хрупкая свобода уйти от пустых истин и навязанных масок, возможность быть рядом с ним самим собой, да и вообще – просто быть. Но в жизни и в мире, где вместо своих половинок принято искать славу и деньги, приходится подчиняться общим правилам. Шурик все чаще думает о том, что его не устраивает такая цена. Что ему все чаще хочется большего. Но, чтобы однажды пойти против всех, нужна не только смелость. И не только нотка безумия. Прежде всего, нужен тот, кто пойдет вместе с тобой… Но это невозможно. Шура знает, что никогда не нарушит то правило. Шурик в жизни никому и ни разу не признавался в любви. Но, пока рядом с ним Лёвчик – сухие горящие губы под его губами, их сомкнутые лбы, его бесшабашно-веселые, лихорадочно возбужденные концертом глаза, полные радости, светящиеся восторгом и предвкушением – он все равно счастлив. Просто это такое счастье с самой маленькой толикой болезненного отчаяния. Шурик усилием воли отстраняется от столь желанного тела и выдыхает - рвано, судорожно, стараясь сделать так, чтобы Лёвчик не заметил, как у него дрожат пальцы. И пропускает момент, когда Лёвчик делает неуловимое движение и сам толкает его на диван, и падает следом сверху. Накрывает его губы своими. И его ладони держатся за Шурины плечи так крепко, как якоря за морское дно, а в темнеющих от желания глазах рассыпаются фейерверки сверкающих искр. В самую первую секунду Шурик просто не верит в это, а потом, перекрывая разум, отсекая мысли и волю, вокруг не остается больше ни-че-го. Ничего, кроме выпущенного на волю сердца, заточенного в неволе на столько лет. Ничего, кроме радужных перед глазами всполохов. Ничего, кроме сладкой бездны, куда он оказывается настолько стремительно выброшен из реальности, что Шурик, кувырком несясь вниз, запоздало вспоминает, что у них есть на двоих одни крылья. Настоящие, не чернильные, не пришитые крылья. И эти мгновения трепетной, беззащитной уязвимости, возможной лишь с тем, кто тебе ближе, чем твоя вторая половинка души, заставляют сердце от обрушившегося счастья парить в небесах придуманного ими мира. И тогда настоящий, реальный мир тоже обретает свой единственно правильный смысл. - Вот теперь можешь меня за это придушить, - утыкаясь ему куда-то в шею, виновато шепчет Лёвчик. Ощутимый шум и возня за дверью гримерки заставляет понять, что начало концерта они задержали уже как минимум на полчаса. – Или морду набить. Я знаю, я заслужил. - Правда? То-то все эти годы я пытаюсь понять, с кем связался на свою голову… – Шурик придает голосу нотку строгой озабоченности и радуется тому, что Лёвчику не видно его смеющихся глаз. Во всем теле просто оглушительная, порхающая легкость, в голове – сверкающая пустота. – Я подумаю над этим. - Прости. Вот такой я у тебя придурок. И никакое не чудо, а скорее чудовище. Сущее наказание. - Отличная характеристика. - Лучше не бывает. Лёвчик поднимает голову, и Шурик разглядывает его так, словно видит впервые в жизни. Искусанные в кровь губы, спутанные волосы, тени под глазами – любой, кто увидит эти следы, все же сразу поймет. - Хочешь сказать, ты… раскаиваешься? Лёвчик чуть вздрагивает, улыбается улыбкой сытого чеширского кота и отрицательно качает головой. И Шурик с облегчением выдыхает. И смотрит, как их тени на противоположной стене держатся за руки. - Тогда повтори, что ты мне сказал. - Что? Когда? - Тогда. «Что ты… меня…» Шурик в ожидании смотрит на него, а Лёвчик все медлит. Левчик мотает головой, ерзает на его коленях. У Лёвчика в глазах искрится море, в котором очень легко утонуть. Так, что не спасут даже крылья. Ему страшно говорить такое, но он понимает, что сейчас самый подходящий момент. - Шур… Не скажет. Ну и ладно. Это уже неважно. В мире порою нет ничего сложнее этих трех простых слов. - Нам уже пора, - говорит Шурик, притягивая его к себе и целуя в растрепанную макушку. – А насчет сатисфакции за сегодня я подумаю. Имей в виду. - Ладно. Я буду ждать, - очень серьезно отвечает Лёвчик. Встает и идет к двери. И оборачивается. – Шурик… - Что? «Я люблю тебя», - говорит одними глазами, и придуманный ими мир обретает новые краски и смысл – быть настоящим. Шурик улыбается. Он знает, что теперь все может быть по-другому. И будет.