night

Юнги приходит домой, открывает ноутбук и печатает в вордовском файле: «В нём что-то было. Что-то такое, что заставляет тебя хотеть лежать с ним целый день на диване, смотреть фильмы и ц е л о в а т ь с я».

***

Их знакомит Тэхён. В принципе, всех людей, с которыми Юнги хоть как-то общается, Юнги представлял Тэхён. И да, Юнги не любит встречи с незнакомцами и уж тем более говорить с ними. Но честно, если бы не Тэхён, Юнги бы просто целыми днями сидел в своей квартире и ждал, когда же одиночество до конца съест его. Тэхён не такой. Тэхён с лёгкостью заводит новые знакомства, поддерживает беседу и не боится кому-то сказать что-то первым (Юнги так не может). Тэхён дружелюбный, обаятельный и такой открытый, что трудно не стать с ним хотя бы знакомым. Это было ещё очень заметно в университете, когда Юнги шёл вместе с Тэхёном по коридору, и с Тэхёном здоровался и перебрасывался парой фраз чуть ли не каждый встречный. И если Юнги в своей жизни общается только с парой человек с его курса, знаком с редактором его текстов и людьми в издательстве, то Тэхён непонятно где находит всё новых и новых людей. Боже, с Сокджином он встретился в продуктовом, и их разговор начался с обсуждения сраного соуса, а теперь Сокджин – лучший друг Тэхёна. Чтобы Юнги сказал что-то в магазине, кроме «мне пакет, пожалуйста»? Да никогда. И как раз Тэхён привел Чонгука в их компанию. Боже, Тэхён даже никогда не набивал себе татуировки и никогда не хотел, Юнги понятия не имеет, где Тэхён его встретил. Но это и не важно на самом деле. Тэхён просто привёл Чонгука в один из вечеров, когда они вчетвером (Юнги, Сокджин, Намджун и Хосок) сидели в квартире того же Тэхёна с банками соджу и готовностью пьяно посмеяться над какой-нибудь тупой комедией, и сказал: – Это Чонгук-и! Он работает в тату-салоне, правда, круто? И сел, как ни в чём не бывало. Нет, Юнги стоит отметить в защиту Тэхёна, что хоть Тэхён и находит себе друзей каждый новый день, он редко кого-то приводит тогда, когда никто не встречал человека до этого. Обычно Тэхён сначала осторожно перезнакомит всех между собой, а потом уже начинается его «давайте посидим вместе». Так было с Сокджином (Тэхён сначала свёл его с Намджуном, потом представил Юнги во время их прогулки в парке), с Хосоком (сперва было знакомство Хосока с Сокджином, потом с Намджуном и, наконец, с Юнги). Так что было странно, что Тэхён просто взял и привёл в свою квартиру Чонгука, о котором они даже никогда не слышали, но это Тэхён, так что все просто мило улыбнулись, по очереди представились и протянули парню бутылку соджу с каким-то глупым вопросом, который должен был начать пресловутый small talk. Юнги признаёт, что тогда они посидели не так уж и плохо, Чонгук оказался вполне нормальным, и его татуировки правда крутые, но Юнги не любит новых людей. Если быть до конца честным, ему даже не очень комфортно рядом с Хосоком. Намджуна Юнги знает достаточно долго, Сокджина – тоже довольно приличное количество времени. К тому же, Сокджин очень чуткий, и он правда понимает, что иногда Юнги нужно просто, блять, не трогать. Хосок же? Хосок – это просто сгусток энергии с любовью (и, возможно, потребностью) к тактильному контакту. Нет, Хосок не плохой человек. Просто слишком открытый и яркий, для того чтобы Юнги когда-то смог бы назвать его другом. В общем, Чонгук оказался нормальным. Пару раз смешно пошутил, выпил две банки пива, показал свои татуировки, рассказал несколько ебанутых случаев с работы с такими же ебанутыми клиентами, и даже показался Юнги довольно милым. Не то чтобы Юнги с ним прямо беседовал, потому что Юнги вообще не может начать разговор с кем-то первым, что уж говорить про человека, которого Юнги встретил первый раз в жизни. Поэтому Юнги сидел в углу дивана, вытирая потные ладони о джинсы и держа в одной руке банку пива, только чтоб чем-то себя занять. Он периодически отвечал на адресованные ему вопросы, даже что-то вставлял в диалог, но в большинстве своём просто молчал и надеялся, что он не выглядит полным идиотом. Юнги ушёл домой со странным чувством в груди, но по крайней мере он не вдался в ту ночь в самобичевание, потому что был слишком усталым и пьяным для этого. Юнги просто завалился на свою кровать, игнорируя письма из издательства, и заснул. Ему снилось море.

***

С того раза, как Тэхён привёл Чонгука, Чонгук начал появляться в их компании всё чаще и чаще. И Юнги даже начинает перебрасываться с Чонгуком парой ничего не значащих фраз, а потом даже садиться рядом с ним на диване и, может быть, даже делиться тем, над чем Юнги работает. Чонгук же приводит к ним Чимина, чьи волосы выкрашены в ярко-розовый. Чимин работает в том же салоне, что и Чонгук, только администратором. У него есть одна-единственная татуировка на рёбрах, пухлые щёки, маленькие руки и слишком много нежности и доброты для этого мира. И поэтому их становится семеро. Не то чтобы Юнги имеет что-то против. Просто Юнги боится, как минимум, троих людей из их компании, и по-настоящему комфортно чувствует себя только с Тэхёном, но Юнги всё равно приходит, потому что иначе он точно застрянет в своей квартире, посадит зрение ещё больше и сдохнет в углу своей спальни, будучи удушенным своими мыслями. Поэтому Юнги исправно с ними встречается, пьёт, ища отмазку этому в пресловутом «мы же сидим с друзьями, так что я не алкоголик», глупо смеётся над такими же глупыми шутками и упорно отказывается говорить, под какими псевдонимом он пишет. Юнги этого не говорил даже Тэхёну, потому что его книги – не просто мысли Юнги; не просто его взгляд на что-либо. Его книги – это попытка излить всё своё внутреннее дерьмо миру; его книги – это как дневник с чужими именами и чужим счастливым концом, который никогда не случится с Юнги. Его книги – признание Юнги в том, что с ним не всё в порядке. Поэтому Юнги всегда пространно отвечает, что он пишет о современности; о несправедливости социума и о том, что ему важно. Юнги умалчивает, что он пишет о любви, потому что эта любовь никогда не случалась с ним самим, и Юнги панически (Юнги в этом не признается, даже если он будет совсем пьяным стоять под дулом пистолета) боится, что никогда и не случится. Юнги пишет книги, может даже в какой-то степени (очень незначительной, но всё же) назвать себя популярным, и рад, что его третьесортная писанина приносит ему небольшой доход вдобавок к тому, что Юнги получает за одну еженедельную статью в журнале и ежедневную бессмысленную колонку в другом журнале, но из этого же издательства. Названия этих журналов он тоже никогда не скажет, но уже из-за стыда, потому что честно, это такое убогое дерьмо, но ему исправно платят за это деньги, которые Юнги нужны. Чонгук же, наверное, думает, что Юнги не хочет делиться этим только с ним, потому что Юнги ему не доверяет. Не то чтобы это прямо волновало Юнги, но Тэхён всё равно, вероятно, потом как-нибудь поноет Чонгуку, что он сам не читал ничего, что написал Юнги, и просто смирился с неизвестностью и ждёт какого-нибудь красивого тоста, написанного на нескольких печатных страницах, на своей свадьбе. Чонгук же кажется более открытым, но называйте это либо внимательностью писателя, либо природным умением подмечать что-то в людях (ладно, такое умение у Юнги точно отсутствует, он социально неприспособленный настолько, что это просто кошмар), но Чонгук на самом деле ещё более закрытый, чем Юнги. Чонгук сыпет незначительными фактами о том, что он родился и вырос в Пусане; о том, что он познакомился с Чимином в университете. Чонгук рассказывает, что его татуировки ничего не значат, и он просто сам на себе тренировался их набивать (Юнги уверен, что, как минимум, три из них, набитые в тех местах, на которых Чонгук бы не смог набить сам, являются не просто красивыми изображениями, но он молчит, потому что Юнги вежливый и у него есть чувство такта). Чонгук любит музыку, Чонгук учился на юриста (не доучился). Чонгук любит лапшу, вот этот фильм и вот эту книгу. Чонгук так много рассказывает о себе, но в итоге всё равно умалчивает о том, кто он. Это не проявляется в незнании, что подарить Чонгуку на день рождения, Новый год или какой-то ещё праздник. Или в том, что Юнги (и остальные) банально не знают, что у Чонгука можно спросить и вообще что происходит в его жизни. Юнги думает, никто, кроме него, даже не замечает, что Чонгук намного более скрытный, чем кажется на первый взгляд. Просто иногда Юнги сидит на старом диване в квартире Тэхёна, устало подперев гудящую голову кулаком и смотрит на Чонгука. И, привыкнув в своих книгах описывать своих героев, говоря о том, кто они и откуда (Юнги пытается в достоверность), Юнги и в реальной жизни нравится узнавать людей, превращая какие-либо моменты их биографии в моменты жизни своих героев. А тут Юнги устало бредёт взглядом по немного раскрасневшемуся лицу Чонгука из-за духоты в комнате и неопределённого количества алкоголя, и понимает, как много моментов его жизни покрыты для Юнги белыми пятнами. Откуда у Чонгука этот шрам на скуле? Почему он набил себе первую татуировку и что она значит? (По словам Чонгука, ему просто так понравился весь процесс, что потом он сам стал тату-мастером) Почему учился на юриста? Почему бросил? (Ладно, тут Юнги может что-то предположить, но догадки никогда не бывают стопроцентно правдивыми в итоге) Кого Чонгук любит? Кого он любил? Почему Чонгук не возвращается в Пусан и даже не приезжает туда на выходные, хотя постоянно говорит о шуме волн и криках чаек так, что в море невозможно не влюбиться? Потом обычно Юнги прерывает свои рассуждения, потому что к нему обращаются с каким-нибудь глупым вопросом; или потому что Хосок опять виснет на его руке и, пьяно вытянув губы вперёд, просит дать почитать себе что-нибудь, написанное Юнги. И после Юнги сам уже совершенно забывает о том, что мгновение назад его заботило прошлое Чонгука намного больше, чем своё собственное будущее.

***

У Хосока день рождения, и Юнги чувствует себя отвратительно. Юнги стоило этого ожидать, потому что Хосок общительный; потому что Хосок постоянно рассказывает о ребятах из танцевальной студии; потому что Хосок вечно с кем-то гуляет, с кем-то знакомится, и потому что он такой открытый и дружелюбный, что, конечно же, на его дне рождении далеко не семь человек. Юнги честно приходит к Хосоку, потому что Хосок его друг, и хоть Юнги раздражает его любовь к тактильному контакту и неумение вовремя оставить Юнги в покое, ведь Юнги просто не может постоянно с кем-то разговаривать и видеться, так как ему необходима иногда тишина в своей собственной пустой квартире, какими бы страшными эти стены иногда не становились, Юнги не настолько мудак, чтобы не прийти в субботу вечером в чужую квартиру и там не напиться. Но Юнги стоит в окружении праздничных воздушных шаров, разбросанных повсюду, встречается взглядами с незнакомыми, незнакомыми, незнакомыми людьми. Нет, кого-то Юнги узнаёт в лицо по фотографиям, что им как-то показывал Хосок, но это не значит, что Юнги может совершенно спокойно к ним подойди и о чём-то заговорить. Поэтому Юнги, держа уголки губ приподнятыми в надежде, что это делает выражение его лица более дружелюбным, проходит в квартиру, надеясь встретить Намджуна или Тэхёна, и приклеиться к ним, чтобы не стоять всё время одному в углу комнаты и выглядеть жалко в первую очередь в своих глазах. Юнги окидывает взглядом гостиную, даже здоровается с какой-то девушкой, и старается не казаться совсем уж беспомощным. Юнги замечает в углу комнаты Сокджина, разговаривающего с кем-то, на диване Чимин и Тэхён тоже заводят новые знакомства, поэтому, когда Юнги находит взглядом Намджуна, он устремляется к нему настолько быстро, насколько слишком большое количество людей в слишком маленькой для этого квартире может ему позволить. Юнги здоровается с Намджуном, они с характерным звоном соприкасаются горлышками бутылок, синхронно отпивают и садятся на второй диван, начиная обсуждать что-то совсем незначительное.

***

Намджун отходит в туалет, и не возвращается. Ладно, это всё не настолько драматично. Просто Намджун остановился с кем-то переговорить, потом его подозвал Тэхён, а там уж вот и какое-то распитие алкоголя на спор. И в принципе, Юнги может к ним подойти, но он будет выглядеть, как дурак, встав просто где-то сбоку, ничего не говоря и иногда издавая нечленораздельные звуки вместе с другими людьми, просто чтобы не совсем тупо молчать. Но и сидеть здесь Юнги тоже не может. Он зажат между подлокотником дивана и людьми, которые активно что-то между собой обсуждают, в то время как Юнги водит пальцем даже не по разблокированному экрану телефона, делая вид, что он увлечён важной перепиской или что он читает что-то настолько интересное, что он даже не может толком подойти к Хосоку и поздравить его. Юнги мечется взглядом по комнате, думая о том, подойти к друзьям или нет. И если подойти, то как. Но даже если Юнги решит подойти к ним, ему придётся встать с дивана. Но не будет ли это выглядеть слишком неловко? Он ни словом не обмолвился с рядом сидящими людьми, если он так же молча уйдёт, то это будет жалко. Но и сидеть Юнги тут тоже не может, потому что он чувствует себя лишним. А если сделать вид, что он допил свою бутылку пива и просто встал за новой? Но тогда ему надо будет идти на кухню, а потом в одиночестве опять возвращаться сюда. И ему надо будет либо опять жалко и никчёмно садиться на диван, выглядя как полный болван, либо пройти к Хосоку и остальным. Но он же будет глупо стоять рядом с ними, так же ничего не говоря, и это ужасно. И почему Юнги просто не может… – Привет, хён.

***

Юнги вздёргивает голову кверху и видит Чонгука. Он стоит, держа в одной руке банку пива, а другую – в кармане чёрных джинсов. Чонгук выглядит трезвым и, наверное, он пришёл совсем недавно. Чонгук бросает взгляд на сидящих рядом с Юнги людей, Юнги от этого неловко переплетает свои же пальцы и закусывает нижнюю губу. Чонгук допивает банку, сжимает её и, вновь посмотрев на Юнги, спрашивает: – Не выйдешь покурить со мной? Юнги кивает, ведь не то чтобы он прямо-таки занят, и, если честно, он так хочет уйти отсюда, потому что от громкой музыки у него начинает болеть голова. И Юнги не такой уж фанат больших и шумных компаний, и ему душно, и жарко, и хочется тишины. И пусть они всего лишь выйдут на балкон, где, вероятно, всё равно кто-то есть, это лучше, чем просто сидеть на диване, будучи окружённым незнакомыми людьми и мыслями о том, что эти люди спокойно могли бы перестать быть незнакомцами, если бы Юнги не был таким асоциальным чмом. Юнги поспешно встаёт (он надеется, что он не выглядит, как полный дурак) и собирается уже пойти к балкону, но Чонгук сворачивает к прихожей и на приподнятые брови Юнги отвечает: – У меня осталось три сигареты, а как только я достану пачку, так сразу все люди вокруг попросят стрельнуть. Мне не жалко, но день сегодня у меня был пиздецовый. Чонгук надевает свою чёрную кожаную куртку поверх небрежно накинутой на футболку клетчатой рубашки и терпеливо ждёт, пока Юнги аккуратно завяжет шнурки на своих кедах и обмотается шарфом, потому что Юнги и так всегда мёрзнет, а на улице сраный февраль. Чонгук открывает незапертую дверь, выходит на лестничную площадку и, убедившись, что Юнги идёт за ним, начинает спускаться по лестнице. Юнги расторопно спешит за ним, зарывая нос в крупную вязку шарфа, а руки – в карманы куртки. Но тишина подъезда приятно опускается Юнги на уши, и он ощущает, как этот звон музыки перестаёт стягивать его виски. На улице прохладно и свежо. И Юнги блаженно прикрывает глаза, давая возможность спокойствию позднего вечера, переходящего в ночь, расслабить уставшую от громких звуков голову. Они отходят немного правее от входной двери в подъезд, Чонгук достаёт полную пачку сигарет, вытягивает одну и закуривает. Юнги улыбается уголками губ: – Так что произошло на работе? – Чонгук вопросительно вскидывает бровь, и Юнги продолжает: – Ну, ты сам сказал, что у тебя был хуёвый день. – А, да, просто странный паренёк пришёл. – Чонгук выпускает дым в небо. – Не люблю, когда записываются на сеанс, а потом приходят, и минут тридцать говорят о том, что не знают, что будут бить. Я набью тебе всё, что угодно, только скажи что. В итоге он так и ушёл, выебав мне мозги. Может, за это тоже начать брать деньги? – с ухмылкой заканчивает он. Юнги находит себя смеющимся над рассказом Чонгука. Чонгук же вспоминает ещё несколько ебанутых клиентов из своей практики, и Юнги уже открыто хохочет, запрокидывая голову назад и пряча руки в карманы. И Юнги вспоминает парочку случаев со своей работы в отеле, когда он был студентом, и единственный критерий, который соблюдал Юнги при выборе работы, – это возможность выходить в ночные смены. Стойка регистрации позволяла ему это сделать, голые мужики, сидящие на диванчиках в три часа ночи на первом этаже, и постояльцы, после себя оставляющие говно на диване, – нет. – Фу, это отвратительно, – Чонгук морщится и даже передёргивает плечами. Юнги с ним соглашается, потому что серьёзно, людям по сорок лет, что они, блять, вытворяют. Они ещё немного говорят о работе, и Юнги внимательно следит за тем, как догорает сигарета, всё больше и больше приближаясь к фильтру. Юнги слегка распахивает губы, но не начинает бояться, когда тема трудовых будней сходит на нет, потому что ему очень даже комфортно в присутствии спокойного и рассудительного (несмотря на свою деятельность) Чонгука. Чонгук же достаёт вторую сигарету, прячет обратно пачку в карман и снова закуривает, выдыхая дым в сторону от Юнги. И, скорее от незнания, чем ещё можно поинтересоваться у Юнги, спрашивает: – Как там твой роман пишется? Юнги слегка давится воздухом, и переводит взгляд на мыски своих ботинок. Юнги печально приподнимает уголки своих губ и, всё ещё держа руки в карманах куртки, начинает водить правой ногой по асфальту, потому что, честно, Юнги заебался. – Я не знаю, – он почти что шепчет. – Я вроде пишу его, и пишу каждый божий день, но..., – Юнги запинается. – Это всё не то? – мягко продолжает за него Чонгук. – Да, – Юнги поднимает на него глаза, но почти сразу же опять переводит взгляд куда-то на окружающие их многоэтажки. – Допустим, когда я писал прошлую книгу, я прямо-таки захлёбывался. И я строчил и строчил каждый чёртов день. И мне это нравилось, и я с гордостью понёс это дерьмо в редакцию. – Почему дерьмо? – обескураженно перебивает его Чонгук. И Юнги, смотря на долго не подносящуюся к губам сигарету, зажатую между длинными и сильными пальцами и медленно тлеющую, корчит лицо, говорящее, что ты серьёзно думаешь, что мои книги – это сраный шедевр и лет через двадцать мне дадут Нобелевскую премию? Чонгук цокает языком, и, замечая взгляд Юнги, делает долгую и глубокую затяжку. – А в этот раз что не так? – напоминает он о своём вопросе. Юнги тяжело вздыхает и позволяет ветру растрепать свою чёлку. Юнги даже не стремится её поправить, а просто начинает объяснять, выбрасывая ладони вперёд, потому что ему не хватает слов, и он пытается объяснить всё резкими движениями рук. – Ты понимаешь, раньше я писал, писал и писал, – Юнги не смотрит на Чонгука, потому что боится увидеть там непонимание. – Я садился за ноутбук и строчил всю эту херотень, и меня так захватывало, и я выныривал из всего этого спустя несколько часов. И то только потому, что мой живот слишком громко урчал. А сейчас, – Юнги захлёбывается. – Сейчас я просто выжимаю из себя строки. И не то чтобы они убогие. Есть даже парочка моментов, от которых я сам в восторге, просто видно, что я это насильно из себя выдавил. Юнги осторожно поднимает глаза на Чонгука, переплетая от волнения свои пальцы. Юнги видит его профиль, освещённый сзади тусклым светом уличного фонаря; Юнги видит тонкую струю горького дыма, и то, как нижняя губа немного выдвинута вперёд, потому что Чонгук держит во рту сигарету. Юнги ошарашенно размыкает губы. А потом сглатывает, смущается и вновь упирается взглядом в свои кеды. Чонгук специально делает долгую затяжку, наверное, потому что тем самым он стремится скрыть факт того, что ему нечего сказать и ответить на слова Юнги. Но Чонгук выдыхает шумно дым и осторожно начинает: – То, что ты не пишешь по тридцать страниц каждый день, не значит, что те три, что ты всё-таки написал, не стоят того, чтобы быть прочитанными. Юнги даже прыскает от смеха, и от этого его плечи наклоняются вперёд, а грудная клетка слегка продавливается. Юнги улыбается и смотрит на окружённого светом Чонгука: – Это звучит, как одна из тех убогих и клишированных цитат, которыми так полнится интернет. – Эй, я старался поддержать тебя, – Чонгук слегка толкает Юнги кулаком в предплечье, но тоже начинает улыбаться, но потом Чонгук становится абсолютно серьёзным: – О чём ты пишешь? Юнги теряется, он сразу же начинает неистово краснеть, и он уводит взгляд в сторону. Юнги убирает левой ладонью челку со лба, стремясь этим скрыть свою неловкость и то, что его это застало врасплох. Серьёзно, что может ответить Юнги? О жизни? Это слишком наигранно, да и все пишут о жизни, в том или ином смысле. О современном обществе? Слишком пафосно, Юнги вовсе не обличитель пороков двадцать первого века, чтобы так говорить. О людях? Боже, Юнги же не зоолог, чтобы писать о животных (но у него же иногда у героев есть кошка или собака, в прошлой книге у девочки были рыбки, не считается ли это в какой-то степени книгой о зверьках? Хотя нет, это бред) О любви? Но это звучит так, будто Юнги пишет какое-то дерьмо, в которой просто встречаются два человека, потом начинают встречаться, обязательно ссорятся за пятьдесят страниц до конца, а потом мирятся. Но, в принципе, Юнги пишет о любви, и у него тоже все ссорятся, мирятся, ругаются. Но Юнги хочет тешить своё самолюбие мыслью, что в его книгах есть нечто больше, чем просто роман. Юнги смотрит на блики от фонаря в чужой радужке и: – Я хочу писать книги, которые дают людям надежду. Не то чтобы у меня это получается.

***

Чонгук ничего не отвечает, он долго смотрит своими тёмными глазами. И он смотрит пристально и тяжело, что Юнги не решается отвести взгляд. Юнги лишь краем глаза замечает серый дым, тонкой струёй выходящий из приоткрытых губ. У Чонгука мерцают зрачки, и Юнги кажется, он понимает. Чонгук предлагает зайти в ближайший магазин. Юнги странно оборачивается на дверь в подъезд, из которой они вышли и в которою он, если честно, не очень хочет возвращаться. Юнги пожимает плечами, как бы говоря а почему бы и нет, и начинает идти рядом с Чонгуком по пустынной улице к круглосуточному магазину, расположенному на углу (каждый из них довольно часто бегал туда за выпивкой, когда они сидели у Хосока, а пиво заканчивалось непозволительно быстро). Чонгук что-то шепчет спокойным и расслабляющим голосом, просто чтобы заполнить тишину. Юнги не особо вслушивается, он просто периодически поднимает взгляд на ночное небо без единой звезды, и ему от этого становится тошно, будто у него что-то украли. В магазине Чонгук с полок берёт две лапши быстрого приготовления, бутылку воды и какие-то батончики. Юнги без задней мысли просто ходит за ним по пятам и, только когда Чонгук предлагает сесть за произвольный кофейный столик у кассы, понимает, что это на двоих. Юнги с благодарностью берёт в руки лапшу, заливает всё кипятком и начинает медленно помешивать её одноразовыми палочками, другой рукой подперев подбородок, и устало смотря на улицу. – Вид, конечно, не очень, – с ухмылкой говорит Чонгук, – Но ничего не поделаешь. Юнги уныло соглашается, смотря на узкую улочку, заставленную припаркованными машинами. С первого этажа, на котором находится магазин, они даже не видят неба, а только уходящие ввысь многоэтажные дома напротив. Юнги думает, что это так странно и несправедливо. Юнги замечает, как Чонгук снимает свою куртку и закатывает рукава рубашки. – У тебя новая татуировка? – восклицает он, смотря на чёрно-белую волну, замкнутую в круге и явно вдохновлённую Кацусикой Хокусаем. Волна выглядит красиво, и она вписывается в другие чёрные узоры (Юнги знает, что Чонгук сейчас забивает себе второй рукав). Чонгук же кидает быстрый взгляд на своё предплечье и говорит простое: – Да. – Выглядит охуенно, – Юнги восторженно шепчет. И он до боли хочет спросить, что это значит, потому что Юнги никогда не поверит в то, что Чонгук изобразил что-то на своём теле только из-за красоты. У Чонгука нет изображений мультяшных героев, нет каких-то замусоленных фраз на латыни. У него все набито чёрными чернилами, всё лаконично, и всё просто. Юнги знает, что Чонгук сам создаёт дизайны, знает, что тот долго корчится над ними. Не знает, что за этим скрывается. – Хочу на море, – вздыхает Юнги, возвращаясь к своей лапше. – Был там последний раз херову тучу лет назад. – Так поехали.

***

Юнги бежит за Чонгуком, который, выбросив свою уже пустую упаковку из-под лапши, спокойно выходит из магазина и направляется опять в сторону дома Хосока. – Эй! – окрикивает его Юнги, потому что Чонгук упорно идёт вперёд, и Юнги, путающийся в рукавах своей куртки, никак не успевает за ним. – Мы не можем просто взять и уехать! – Почему же? – Чонгук оборачивается со своей игривой улыбкой. Он смотрит на Юнги и делает даже несколько шагов вперёд спиной, с удовольствием встречаясь глазами с растерянными и испуганными глазами Юнги. Юнги задыхается от возмущения, и на его скулах появляется небольшой румянец. – Ты, – Юнги запинается, и он вытягивает руки вперёд, указывая на самого Чонгука, будто это аргумент. – Ты пьян! – наконец, выпаливает он. – Банка пива не считается, хён, – шаловливо парирует Чонгук, не останавливаясь и продолжая идти туда, где припаркована его машина. – Так все говорят, а потом мы разобьёмся! Чонгук же закатывает на это глаза: – А ты вообще знаешь о допустимой норме алкоголя в крови? И вообще, пока мы стояли, мои жалкие три глотка пива уже успели выветриться, – Чонгук доходит до своей машины, достаёт из кармана ключи. У машины мигают фары, когда Чонгук нажимает на кнопку разблокировки. Он открывает пассажирскую дверь перед Юнги, а сам проходит к водительскому месту. Но Юнги замирает у распахнутой дверцы автомобиля, сжимая холодный металл пальцами. Он широко распахнутыми глазами смотрит на Чонгука, которой так же замирает напротив него. – Мы не можем просто взять и уехать, – шепчет Юнги, потому что он не любит, когда резко меняются планы; когда что-то случается внезапно. Юнги ненавидит спонтанность, ему нужно за неделю (а лучше за две) начать планировать поездку, потому что неизвестность – это страшно. А необдуманные, импульсивные решения ведут именно к этому. – Хён, – Чонгук ласково приподнимает уголки губ. – Ты сам говорил, что хочешь на море. И давай, тебе же нужно вдохновение. – А может, я как Руссо? «Если я хочу описать прекрасную местность – я должен сидеть в четырёх стенах»? – вскидывается Юнги, бросая испуганный взгляд на дом Хосока. Он думает, что у его друга день рождения, а он собирается сесть в машину к Чонгуку и уехать. Не то чтобы Хосок заметит их отсутствие (Хосок слишком пьян, и в его квартире слишком много людей), и Юнги бы, вероятно, всё равно ушёл раньше, потому что он боится незнакомых людей, а почти все люди у Хосока дома – незнакомцы. – Ты – не Руссо, хён. – Мне считать это за оскорбление или за комплимент? – Юнги садится в машину, закрывает дверь и пристёгивается. Чонгук ухмыляется, заводит двигатель и: – Думай, как хочешь.

***

Юнги смотрит на то, как Чонгук сжимает одной рукой руль; как другую он небрежно держит на коробке передач, и странно чувствует себя абсолютно комфортно. Не то чтобы Юнги часто ездит с кем-то в машине, у него самого даже нет прав, потому что в этом нет никакой необходимости. Но всё же Юнги замечает, насколько плавно ведёт автомобиль Чонгук. Нет этих резких торможений перед светофорами, и тем более нет резких разгонов. Чонгук едет абсолютно уверенно и спокойно, и это спокойствие передаётся и Юнги тоже. И когда они выезжают из города на трассу и Чонгук набирает скорость до позволенной сотни километров в час, Юнги всё равно комфортно сидит на своём пассажирском кресле, потому что машину ведёт Чонгук, и Юнги ему доверяет. – Куда мы едем? – В Инчхон. Юнги откидывается на спинку кресла, устало поворачивая голову к окну и начиная лениво наблюдать за постепенно меняющимся пейзажем. Юнги через стекло смотрит на небо, и думает, что боже, он и правда ночью поехал на море с Чонгуком. И это так не похоже на Юнги, и ему ещё не верится, потому что Юнги даже не любит, когда ему пишут вечером с предложением погулять в тот же день. Юнги не любит неожиданности, сюрпризы и, наверное, даже жизнь. – Ты из Пусана, – размыкает губы Юнги, даже не оборачиваясь. – Поэтому волна, да? – Не совсем, – Юнги в отражении видит, как Чонгук отводит взгляд и как поднимается его грудь от глубокого вдоха. Чонгук протягивает Юнги правую руку, на которой и набита татуировка. Юнги растерянно переводит взгляд с чужой руки на Чонгука, поэтому последний продолжает: – Закатай рукав выше. У Юнги резко потеют ладони, и он, чувствуя покалывание в кончиках пальцев, аккуратно тянет плотную ткань рубашки вверх, обнажая волну, а над ней – чайку. Юнги замечает края других татуировок, но его взгляд прикован к чайке, и Юнги знает: это именно то, о чём и говорил Чонгук. – Давай, ты же писатель, море – символ чего? – Чонгук ухмыляется, но не смотрит на самого Юнги, и этого Юнги достаточно, чтобы понять, как Чонгуку тяжело. У Юнги начинают судорожно биться в голове мысли о древнегреческих мифах, о библейских сюжетах, о поэзии, романтизме и живописи. И у моря столько трактовок, но Юнги шепчет: – Бездна, – Чонгук кивает, упорно смотря на дорогу. – А чайка – это свобода. – Бездна – это мой отец, Юнги. Я сейчас прозвучу как мудак, но я рад, что он умер.

***

Юнги ещё мгновение сжимает руку Чонгука в своей, смотрит на узоры чернилами, и переплетает свои пальцы с пальцами Чонгука. У него большая и тёплая ладонь, и Юнги сжимает её и кладёт к себе на колени. Юнги оглаживает большим пальцем чужую кожу и шепчет: – Ты… ты не мудак, – на выдохе произносит Юнги, смотря не на Чонгука, а на чужую ладонь, сжимающую его. – Я уверен, что у тебя были свои причины. Чонгук смотрит на зеркало правого вида, смотрит на дорогу и не смотрит на Юнги. – Блять, мой отец был вечно всё контролирующим уёбком, не слушающим никого, кроме своей матери. Он ушёл из семьи к любовнице, но развод потребовал только после моего совершеннолетия, чтобы мне не пришлось давать показания в суде. Он ушёл, выгнав нас из своей квартиры, и всё, что он делал, – так это оплачивал мои курсы для поступления на юрфак, потому что «хотел сделать из меня человека», – Чонгук начинает говорить всё быстрее, и он съедает окончания слов. Его грудь быстро поднимается и опускается, и брови сведены к переносице. Он сжимает пальцами руль так сильно, что костяшки белеют, и он сжимает ладонь Юнги так, что самому Юнги больно. Юнги молчит. – Он нихера не делал, вытирал ноги о мою мать и был таким уёбком, что если бы я не поступил в Сеул, я бы задушил его собственными руками. И тут он подыхает от сердечного приступа, а все родственники мамы, еще вчера ненавидящие этого козла, начинают: «Он был хорошим человеком», «о покойниках плохо не говорят», «он же был твоим отцом, Чонгук!». Я не явился на похороны и неожиданно стал позором семьи, потому что, оказывается, я должен был любить человека, звонившего мне пару раз в год и постоянно орущего, что надо становиться юристом. Чонгук выдыхается, и он заканчивает. Он тяжело дышит, так, как будто он до этого момента долго и упорно бежал. И Юнги никогда не умел подобрать правильные слова, и он не знает, что сказать. Он просто подносит ладонь Чонгука к щеке.

***

Юнги не знал, что он ожидал увидеть, но точно не это. На улице тёмная ночь, и из-за этого море предстаёт просто тёмной пустыней перед ними. Юнги слышит шум волн, но не может различить их. В лицо ему ударяет ветер и запах соли, и Юнги дышит полной грудью, но перед ним пугающая необъятная бесконечность, и это страшно. – Садись. Юнги оборачивается. Чонгук стелет на песке маленький тонкий плед, который он, вероятно, достал из машины. Вряд ли это защитит их от грязи, но это лучше, чем ничего. По крайней мере, они всегда могут сказать, что они хотя бы попытались. – А мы не замёрзнем? – спрашивает Юнги, но аккуратно садится рядом с Чонгуком, кутаясь сильнее в куртку в тщетных попытках укрыться от ветра. – Вероятно, да, – Чонгук упирается ладонями в песок за спиной и выпрямляет ноги. – Но, если честно, это последнее, что меня волнует. – Если я заболею, это будет твоя вина, – жалуется Юнги, но устремляет взгляд обратно на море и шумно вздыхает. И, наверное, его разочарование не укрылось от Чонгука, потому что в следующее мгновение он спрашивает: – Не то, что ты ожидал увидеть, да? – Юнги различает в его голосе усмешку, поджимает под себя ноги и упирается подбородком в острые коленки. – Не знаю, – задумчиво тянет Юнги. – Оно какое-то слишком тёмное. Меня это пугает. – Оно бескрайнее, Юнги, – шепчет Чонгук. – Ты никогда не увидишь другой берег, никогда не достигнешь дна. Всё, что ты можешь, – это смотреть. Разве это не прекрасно?

***

Солёный воздух проникает Юнги под рубашку, ветер уносит клубы дыма от сигареты Чонгука, красный кончик которой является единственным огоньком света вокруг них. Глаза Юнги немного привыкли к темноте, и он различает очертания волн, методично разбивающихся о песчаный берег, шумными каплями оседая на землю. Юнги смотрит на пустыню перед собой, и она его пугает; и она его восхищает; и он не может оторвать от неё взгляд. И над ними такой же чёрный купол неба, и Юнги кажется, что он совсем один. В его голове в беспорядке метаются мысли, но он не может ухватиться ни за одну, и в итоге это порождает какую-то пустоту, будто бы Юнги совсем ни о чём не думает. У Юнги мелькают обрывки сцен и моментов, которые он бережно запоминает для того, чтобы потом описать их в своей книге и остаться недовольным, потому что в голове это звучало намного лучше, чем Юнги может изложить на бумаге. И Юнги думает, что даже когда он умрёт, это море будет существовать. И оно будет и через сотню лет, и через двести, когда от Юнги не останется даже памяти, а только, может быть, запрятанные в уголок старой библиотеки никем нечитаемые экземпляры его романов, которые на самом деле не стоят даже того, чтобы на них изводили бумагу. Юнги кажется всё настолько бессмысленным, но его мысли постоянно возвращаются к Чонгуку, сидящему справа и смотрящему на бездну перед собой так, будто рано или поздно он выберется из неё. – Знаешь, почему я ненавижу свои книги больше всего? – шепчет Юнги, продолжая смотреть на размытый горизонт, где тёмная гладь моря переходит в тёмную гладь неба. Чонгук не отвечает, но делает какое-то движение, показывая, что он слушает. – В моих книгах люди что-то делают, рискуют, не молчат и к чему-то стремятся. Они все живут, пока я существую в своих четырёх стенах. Я обманываю собственных читателей, Чонгук. Я говорю им, что жизнь одна и её нужно прожить ярко, пока я упускаю абсолютно всё. – Юнги, – он чувствует лёгкое прикосновение пальцев. – Ты делаешь то, что ты хочешь. Ты пишешь о том, о чём хочешь. То, что ты не мотаешься спонтанно из страны в страну, не значит, что твоя жизнь проходит мимо. – Она проходит, Чонгук. И вместо того, чтобы думать всякий бред по типу «жизнь даётся лишь раз, так живи, как ты хочешь», я думаю, что если жизнь всего лишь одна, зачем вообще пытаться что-то делать?

***

Небо начинает розоветь. Становится светлее, но хоть на волнах тут и там начинают играть блики восходящего солнца, море остаётся таким же тёмным. Только теперь оно смотрится пугающей темнотой под ясным небом, и это выглядит ещё страшнее. Чонгук накидывает на Юнги свою куртку, и Юнги даже не возражает, потому что он действительно замёрз, а уходить они пока явно не собираются. – Ты не должен жить ярко, – медленно начинает Чонгук. Юнги оборачивается на него и думает, что боже, он не вынесет ещё каких-то поучений, призванных вытащить Юнги из его пучины отчаяния. – Ты должен жить так, как ты хочешь, и всё. – Вот именно, Чонгук, – Юнги устало приподнимает уголки губ. – Я живу так, как мне нравится. Я занимаюсь тем, чем хочу заниматься. Мои книги публикуют, их читают и иногда покупают. Я вот даже могу посреди ночи рвануть на море, – Юнги издаёт смешок. – Но у меня стойкое чувство, что жизнь проходит мимо меня; что я что-то упускаю; что я просто бессмысленно существую, и спонтанные прыжки с парашютом тут не помогут. Чонгук смотрит на Юнги широко открытыми глазами, и его зрачки дрожат. Юнги вздыхает и удобнее усаживается на пледе, чувствуя, как его ноги начали отекать от неудобного положения. – Я делал то, что хотел отец, и не делал того, что он запрещал. Я бы даже работал там, где он мне сказал, и женился бы на той, кого выбрал бы он. И тут этот ублюдок подыхает, я иду и бью себе татуировки, которые давно хотел; я бросаю университет, в который не хотел поступать. Я думал, что я теперь начну жить так, как я того пожелаю, но я так долго слушался своего отца, что я даже не знаю, чего я хочу. Я просто живу наперекор отцу. Я от него зависим так же, как если бы он был бы жив. Юнги прикасается к чужим пальцам.

***

Юнги садится в машину и смотрит, как Чонгук в одну затяжку заканчивает сигарету. Чонгук открывает дверь автомобиля и кидает окурок в пустой стаканчик из-под кофе, на дне которого валяются другие такие же окурки. Чонгук заводит двигатель, машина отвечает ему мерным гудением. – Что ж, поехали домой. Юнги отворачивается к окну, потому что, если честно, он устал и хочет спать, но ему немного страшно, и он не знает, что будет дальше. – Чонгук-а, – тянет Юнги, смотря на отражение своего помятого лица в боковом зеркале. – Возьми меня за руку.

***

Юнги получает первый экземпляр книги, трепетно проводит подушечками пальцев по обложке, едва касаясь написанного золотыми буквами названия. Юнги читает: «Море», – и у него что-то сдавливает в груди. Он садится за стол, достаёт из ящика жёлтый стикер, пачку которых он купил ещё несколько лет назад. Юнги берёт ручку, замечает, как у него дрожит рука, но всё же пишет своим кривым почерком. И он пишет очень быстро, потому что боится передумать, боится засомневаться и боится, что, съеденный своими мыслями и страхом, Юнги так и не отправит это Чонгуку. Юнги приклеивает бумажку на книгу, криво (хотя не без старания) упаковывает книгу, буквально бежит по улицам с орущими какие-то непонятные песни наушниками, лишь бы не начать думать. Юнги суёт книгу растерянному от несвойственной Юнги торопливости Чимину, разворачивается и уходит, боясь встретить Чонгука. Юнги просто хочет скорее напиться, потому что иначе ожидание и липкий страх его удушат, если Юнги не сделает этого раньше своими собственными руками. Юнги плачет в собственной квартире, задыхаясь от облегчения и ужаса, морщась от высокоградусной и убого-дешёвой жидкости, крича на самого себя из-за безрассудства. Юнги звонят в дверь.

Мой псевдоним - SUGA