Обещай мне

      — Вскрой могилу. Используй моё тело. Если ты почувствуешь душу, подай знак.       Слова сыпались бездушным градом с бледных губ, пиками вонзались меж рёбер, вынуждая давиться болезненными хрипами. Полгода назад Джон Ватсон и в страшном сне не представил бы своего лучшего друга в кресле подопытного, но теперь, видя его мучения, понимал, что этот расклад единственно верный. Начинался самый грандиозный и ужасный период его жизни. Их жизни.       Его взгляд, уверенный, сильный, стойкий, но бесконечно тёплый, живой — живее, чем всё его тело, содрогающееся от неизлечимой болезни, — пробирал до костей. Он, слабый, худой, балансирующий на краю пропасти, всё ещё не казался беспомощным, сломленным. Его глаза полыхали святой убеждённостью в необходимости и разумности озвученных вслух указаний. Он умирал, но не относился к смерти как к чему-то страшному: он рассматривал её как первый — важнейший — шаг к новой жизни, лучшей, чем эта, в которой его тело и разум ежедневно проходили через невыносимые муки, неустанно подгоняя хозяина в сторону финишной черты.       Его тело умирало. Как же несправедливо, что и душа собиралась уйти вместе с ним! Казалось бы: вот он, лучший друг, сидит перед Джоном, смотрит, разговаривает, улыбается даже — ужасающе, правда, но улыбается. Неужели действительно наступит время, когда вместо взгляда и улыбки Джон увидит неподвижное лицо, вместо смеха услышит звенящую пустоту?       Джон всегда был до невозможного флегматичен в вопросе жизни и смерти. В обществе, где соотношение живых мертвецов к людям составляет два к одному, тяжело всерьёз думать о смерти. Умрёшь — избавишься от сознания, а вместе с ним и от души. Умрёшь — и либо навсегда успокоишься, либо воскреснешь и станешь творить историю по-другому. Безжизненно. Бесчувственно. Мёртво.       Когда Джон наблюдал за обрывистыми перемещениями мертвецов по улицам, он не задумывался о том, кем они были при жизни. Новое существование незнакомцев казалось ему само собой разумеющимся. Джон, как и его лучший друг, жил идеей о возвращении мертвецам души, но сочувствовать каждому из них, интересоваться состоянием каждого из них… Он был слишком далёк от этого.       Но только не теперь. Не сейчас, когда он видел душу лучшего друга в омутах серых глаз, когда слышал его размеренную речь, когда на лице его отражался весь мыслительный процесс — великое достижение эволюции. Джон не верил, не осознавал и уж точно не мог принять, что рано или поздно несчастный двадцать один грамм покинет исхудавшее тело друга, а вместе с этой смехотворной массой исчезнет и самое важное, что было в нём.       Двадцать один грамм. Сердце весит триста грамм, мозг — два килограмма. Большинство человеческих органов весят намного больше двадцати одного грамма, но ни один из них не несёт такой значимости, как душа. Двадцать один грамм — жалкая цифра, обозначающая разницу между жизнью и смертью. Как? Почему? Ничтожно мало для души. Для его души — тем более.       Когда человек умирает, его тело становится легче ровно на двадцать один грамм. Это и есть вес души…       Нет, нет, нет! Неважно, сколько она весит, неважно, какими физическими характеристиками обладает. Она не может покинуть его! Не может! Что, если она никогда к нему не вернётся? Что, если эксперимент не приведёт к успеху? Что, если вернуть её невозможно?       Что, если его смерть станет не более чем смертью?       — Так мы сможем подтвердить нашу теорию. Обещай мне.       Это важно для него. Джон прекрасно видел, как светятся вечным огнём серые глаза напротив, как холодная улыбка — она уже не казалась живой — режет уверенностью его тонкие губы.       Они собирались провести эксперименты на добровольце. Разыскать смертельно больного человека, убедить его в необходимости проведения опытов, а потом вместе, плечом к плечу, разработать систему по возвращению души. Джон помнил, как болезненно морщился лучший друг при разговорах на эту тему. Он не хотел привлекать других людей к страданиям после смерти, несколько раз даже заявил — шутливо, конечно, — что сам станет подопытным кроликом, но не пойдёт вразрез с благородством. Что ж, шутка удалась. Отражалась теперь в удушающем кашле, натянутой на кости коже, выпирающих рёбрах и позвонках, красных от боли глазах. Как он мог встать на путь неминуемой смерти? Почему он? Почему не кто-то другой? Почему не Джон?       Будь его воля — отдал бы всё на свете, чтобы спасти друга от ужасающей участи. Он меньше всех заслуживал смерти, лишения души. Или это Джон больше всего на свете боялся его потерять?       — Я не смогу. — Собственный сдавленный шёпот Джон не узнавал. Его рассудок отказывался признавать реальность. Не соглашался воспринимать будущий мир — пустой и холодный. Без него всё перестанет иметь смысл. И эта теория, и эта Вселенная… Джон не хотел. Не хотел оставаться один. Не хотел видеть его холодным и пустым.       — Сможешь. Я знаю, сможешь. — Он улыбался. Ему давалось это нелегко, отчего Джон ценил мученические искривления губ гораздо сильнее. Осознание, что через несколько дней эти губы никогда больше не озарятся улыбкой, пулей прострелило грудную клетку и коленные суставы, отчего он незаметно для себя покосился, упираясь спиной в стену. — Ты, как никто другой… — Кашель, разрывающий лёгкие больного и сердце Джона. — …постараешься, чтобы я вернулся.       И глаза его улыбались. Безумный гений, ожидающий лучшего будущего после прыжка в пропасть. Джон ненавидел его сейчас. Он ненавидел его с того момента, как выяснилось, что болезнь неизлечима. Что он, Джон Ватсон, студент, получающий медицинское образование, безоружен перед заразой, уничтожающей самого дорогого в мире человека.       Джону хотелось многого и в то же время ничего. Он мог бы кричать, рвать одежды, крушить мебель, биться в постыдном истерическом припадке. Мог бы ударить лучшего друга за одно только предложение поставить на нём эксперимент. Мог бы отказаться от этой затеи. Мог бы принести в жертву себя, чтобы он разбирался с этой проблемой сам, не причиняя Джону столько невыносимой боли одним своим внешним видом.       Но Джон не хотел ничего из того, о чём успел подумать за несколько секунд. Единственное, что он без раздумий принял бы, — спасение.       Он не мог представить, не мог, не мог, не мог… Азарт в глазах, нежная улыбка, блеск ума, гениальность мысли — всё исчезнет без суда и следствия, а возвращение всего будет лежать на плечах Джона. С условием, что это возможно. С условием, что Джон справится. С условием, что нынешний уровень науки позволит ему вернуть душу живому мертвецу.       И это тело, такое гибкое и сильное раньше, такое фарфоровое и хрупкое сейчас, — оно продолжит жить. Будет двигаться, как мертвецы на улицах, вразвалочку, без намёка на грациозность, без шанса на человечность. Джон не мог вообразить, как он, изысканный и утончённый, отправится по усыпанной гравием дороге шаткой походкой мертвеца.       Сможет ли Джон видеть в нём того человека, которым он всегда был? Сможет ли не вспоминать о том, что потерял с его смертью? Сможет ли постоянно жить надеждой на возвращение души? В конце концов, справится ли с возложенной на него задачей — отыскать пропавший двадцать один грамм и вернуть в воскрешённое тело?       — Ты всё сможешь. — Шершавые пальцы провели влажную линию под левым глазом Джона. — Я верю, ты сможешь. — Его голос звучал так уверенно, что Джон засомневался в справедливости своих суждений. Сколько лет они к этому шли, сколько мыслей и сил вложили в теорию души…       Если уж реальность обошлась с ними так тяжело, то им ничего не остаётся, кроме как идти до конца.       — Обещай мне, — шептали его губы, обдавая кожу Джона теплом. Совсем скоро это тепло исчезнет.       Вместе с душой исчезают и тепло, и речь, и мысли, и чувства.       Слишком много для жалких двадцати одного грамма.       — Обещай мне.       Всего двадцать один грамм, а сколько в них веса…       — Обещай. Мне.       Если это большее, что они могут сделать, Джон выложится на двести процентов. Ради него. Ради них обоих.       — Я обещаю.

* * *

      Ослепительный свет, шум в ушах, неконтролируемый стук сердца, испачканные кровью кисти рук. Но Джон улыбался. Улыбался холодно, как безумный гений, глядя на своё творение, смотрящее сквозь него пустыми ледяными глазами серого цвета. Первый пункт выполнен, осталось самое сложное — добавить к массе тела те особенные двадцать один грамм, которые растопят айсберги двух серых озёр.       — С возвращением, Пятница.