Июль, двадцатое.

Иногда, когда совсем холодно на душе, хочется закрыть глаза и окунуться в теплоту неизбежно ушедшего лета… Но что там можно увидеть? Сквозь солёную влажность грёз ты различишь где-то вдали одинокое колышущееся деревце, стоящее посреди огромного цветочного поля. Всё вокруг пестрит яркими цветами — уже середина июля. Жара дня потихоньку спадает, оставляя после себя нагретую мягкую траву, по которой ты с удовольствием проходишься босыми ногами. Ветер мягко, словно обнимая, обдувает тёплым воздухом обнажённые загорелые плечи, пахнущие солнцем, и от чего-то невероятно хочется сохранить этот момент. Сфотографировать на старенький фотоаппарат, найденный дома на чердаке, а плёнку положить в конвертик и спрятать в кармашек — подальше от чужих глаз. Аккуратно ступая по мягкой густой траве, чтобы не задеть цветы, подходишь к тому единственному дереву — ведь именно оно способно спасти своей целебной тенью твою уже изрядно разгорячившуюся от солнца и бушующих мыслей голову. Твой любимый белоснежный льняной платок, что был привезен тобою из города специально для таких прогулок, лежал дома, совсем вдалеке отсюда. Чуть поодаль слышится детский смех. Оборачиваешься в сторону песчаной дороги, пролегающей вдоль поля, и замечаешь своих старых знакомых семи и восьми лет — двух соседских детишек: Нельсон тот, что помладше, и Гаррет — постарше. С радостными воплями они забегают на поле, толкая друг друга в шуточной игре наперегонки и, пробежав немного, падают в высокую траву, прямо рядом с зарослями вереска, заливисто смеясь. Они только что работали в саду, помогая матери собирать налившиеся соком алые черешни, чтобы позже сделать из них свежий сок, которым любили угощаться многие ребята из этого поселения. Совсем неподалеку от тебя кружатся две бабочки-крапивницы в каком-то лишь им понятном танце. Их пестрые чёрно-оранжевые крылышки поблескивают на солнце, отчетливо выделяясь на фоне чистого лазурного неба. Мимо них, предупреждающе жужжа, пролетают медовые пчёлы… Облокачиваешься спиной к коре дерева, прикрывая глаза и полной грудью вдыхая пропахший травами теплый воздух. Да, это лето явно выдалось хорошим, столько солнечных дней совсем не частое явление в этой местности. Кузнечики стрекотали тихо, и стрекотание это мягко переплеталось с потоком пения птиц где-то вдалеке, отдаваясь эхом в глубине потока твоих бесконечных раздумий, не давая ему сильно волновать твоё трепетное сердце. — Эй! Ты только погляди! — мальчишки, что до этого валялись в траве (видно, их не менее твоего сморила эта июльская жара) наконец заметили тебя, и, словно два маленьких вихря, понеслись в твою сторону, плотно спрятав что-то в ладошках. — Смотри, кого мы поймали! — хором проговорили мальчики, слегка приоткрывая ладони и давая разглядеть, что там внутри. — И для чего же вы это сделали? — интересуешься ты, видя двух кузнечиков, отчаянно желающих выбраться из своих темниц. — Говорят, кузнечики выделяют особый целебный йод… — задумчиво ответил Гаррет, внимательно разглядывая своего кузнечика сквозь крошечную щель между ладоней. — Фу-у! — воскликнул Нельсон. — А мне ты другое говорил! — А вот и нет! — сказал Гаррет и, нахмурившись, строго взглянул на брата. — Я, между прочим, сказал тебе всё то же самое, просто чуть подробнее, и… —…И зачем тогда вам двоим кузнечики? — легко улыбнувшись, тебе пришлось прервать мальчишку, потому что тебе было известно, насколько тот любил читать лекции своему младшему брату. — Ну, чтобы… — неуверенно начал было Нельсон, но был прерван окриком матери, стоящей на дороге, прямо возле поля. — Мальчики! Гаррет, Нельсон! Бегом домой, пока вы не получили солнечный удар! Совсем с ума сошли, в такую жару, да в поле, без шапки!.. — она перевела взгляд на их босые ноги и ахнула. — Ещё и босиком! Какое безрассудство! Ребята, заслышав голос миссис Одли, виновато опустили головы и потупили взгляд. — Уже идём, мама, ты только не переживай! — роль ответственного переговорщика на себя взял Нельсон, и уже через несколько секунд два ярко-зеленых кузнечика поскакали в бесконечную даль поля, а братья, сверкая босыми пятками, побежали к взволнованной матери. — А ты что там сидишь? — крикнула, уже явно тебе, миссис Одли. — Пойдём скорее! Я приготовила твой любимый грушевый лимонад, как только узнала о твоём приезде сюда. Её слова приятно согрели душу. Тебя не забыли! Спустя столько лет… Пока университеты кружили тебе голову огромным количеством знаний, жизнь текла в этом поселении своим чередом, последовательно и не спеша, как если бы здесь остановилось время, едва застигнув летнюю пору. Но детишки росли, набирались сил и опыта, и, окончив местную небольшую школу, разъезжались из своих родных гнёзд кто куда, в самые разные уголки света… …И миссис Одли, миловидная женщина, на чьём лице всё больше и больше чертила свои линии старость, ещё лишь четыре года назад, с трудом сдерживая слёзы, угощала тебя своим фирменным грушевым лимонадом на прощанье. Тогда, по приходу к ней домой, как тебе казалось, в последний раз, тебе пришлось объявить неприятную новость — ты уезжаешь и, похоже, навсегда… Старые настенные часы пробили восемь часов вечера. Солнце в последний раз тихо приласкало своими золотистыми лучами комнаты деревянного домика на окраине посёлка. Земля, нагретая горячим дневным солнцем, дарила воздуху своё тепло, и каждый в этот вечер мог угодить в эти нежные воздушные объятия. Мягкое кресло на террасе едва поскрипывает, когда ты, укутавшись в мягкий вязаный плед из овечьей шерсти, садишься в кресло между Нельсом и Гарретом, чтобы понаблюдать за закатом. Ребята мгновенно садятся ближе к тебе, и ты обнимаешь их, делясь теплом своего пледа. Терраса, на которой ты сидишь, открывает завораживающий вид на густой лес, что простирается на мили за деревней. Из недр его доносится легкий хвойный запах, окутывая своим прохладным спокойствием. Где-то за твоей спиной скрипят половицы — это пришла миссис Одли, внося с собой вкусный запах тёплого молока с малиновым вареньем, от чего мальчишки тут же встрепенулись, прогоняя с себя вечернюю дрёму. Поставив на небольшой резной берёзовый столик между вашими стульями поднос со стаканами, женщина, поправив на своих тонких плечах самодельную старую шаль, села на соседний стул. — Мы с моим мужем Генри, еще до появления этих маленьких чудовищ, — она с улыбкой бросила взгляд на детей, которые уже во всю лакомились молоком, — частенько любили так делать… Хотя, ты уже и не помнишь его, наверное. — произнесла Одли, задумчиво глядя куда-то в зелёную тьму леса. Отпив немного малинового молока из своего стакана, она продолжила. — Да, быть может, это такое бессмысленное занятие, — она легко усмехнулась, — провожать с кружечкой молока закат, который бывает каждый день, но, знаешь, каждый день, прожитый не зря, заслуживает того, чтобы его проводили как следует. Сегодняшний день тоже прошёл не зря — тебе всё-таки удалось приехать навестить нас сюда, в нашу глухую деревеньку… — она взглянула на тебя с такой щемящей тоской и любовью в глазах, что невольная ласковая улыбка в ответ появилась на твоих губах. Из глубины леса доносится голос кукушки, такой тонкий и чистый, что, заслушавшись, ты вдыхаешь полной грудью показавшийся на какую-то секунду сладким воздух. В наслаждении прикрываешь глаза. На мгновение, всего лишь мгновение, однако его было достаточно… …Чтобы проснуться.