Мухоловка

Ты чувствуешь пульс — тонкую жилку, бьющуюся под нежной кожей на его шее. Этот поток бурлящей энергии, что течёт по этим венам — сама жизнь. Ты можешь чувствовать её биение, отсчитывая частые удары, но ты не можешь обладать ею, как бы отчаянно этого ни желал. Просто… Иногда тебе интересно, какой он на вкус — во всех возможных смыслах. Если прихватить эту маленькую пульсирующую артерию да прокусить насквозь… Ты не можешь устоять и просто делаешь это — сначала просто осторожно покусываешь венку зубами. Под хрупкой кожей проходит лёгкая вибрация — он мягко стонет, видно приняв это за прелюдию, и запрокидывает голову назад, изогнувшись в твоих руках. «А что, если чуть крепче… только до первой крови, — стучит в висках, — Только чтобы попробовать…» Только когда твои резцы с силой вонзаются в его плоть, инстинкт срабатывает раньше, чем он успевает о чём-то подумать — громко охнув, Лиам непроизвольно отвешивает тебе звонкую, обжигающую оплеуху, и тут же застывает, выпучив глаза и дыша через раз. Он смотрит на тебя со смесью изумления и испуга — к его и к твоему лицу одновременно приливает кровь. На миг тебе мерещится, что ты смотришь в зеркало. Разница только в том, что в твоих глазах нет и намека на испуг — есть кое-что другое, что заставляет Лиама смотреть с опаской. Широко распахнутые голубые глаза поблёскивают в лунном свете, что проникает в вашу комнату, делая ночь ярче дня; его щёки и лоб пылают, а из груди навстречу твоему, словно загнанный зверёк, рвётся сердце. Он беззвучно шепчет что-то. Ты облизываешься, и чувствуешь соль и металл. Ты не сразу понимаешь чья это кровь. Он кажется разбил тебе губу. Но ты всё же успел попробовать. Ты берёшь его за подбородок и, несильно сжав пальцами, отводишь его в сторону — там, вокруг маленькой бьющейся жилки, влажно алеют твои отметины. — Не надо, Ноэл… — он смотрит на тебя, будто не узнаёт, его дыхание учащается. — Чего не надо, мм? — говоришь ты негромко, обращаясь только к его дрожащим губам, — Я ничего ещё не делал. Глаза Лиама увлажняются; он напряжённо вглядывается в твоё лицо, в то время как его рука неуверенно упирается в твою грудь в слабой попытке отстраниться. Несмотря на его неубедительный протест, ты припадаешь к его самой манящей части и проходишься по ранке языком, собирая выступившие на поверхность солоноватые бисеринки — на вкус такие же, как у тебя на разбитой губе. Лиам выгибается и капризно, как ребёнок, хнычет, чтобы ты отпустил, канючит что-то невнятное, снова и снова… Но ты не слышишь, ты спешно приспускаешь свои шорты и его пижамные штаны — и вот ты уже внутри, а там он такой же горячий, как и всегда, и его всхлипы нисколько не остужают разгорающееся внутри тебя пламя. Он всё пытается сжать бёдра, и тебе приходится применить силу, чтобы развести их пошире. Он стонет так непозволительно громко, что ты вынужден зажать ему рот, пока он не перебудил весь дом. Ты знаешь как ему это не нравится — его глаза сверкают неподдельной яростью, а пальцы впиваются в твои, тщетно пытаясь освободиться. Ты рад, что сегодня его ногти коротко подстрижены. Приходится импровизировать. Ты убираешь руку от раскрасневшихся, пересохших губ и, сграбастав его за плечо, переворачиваешь на живот так быстро, что он и охнуть не успевает. После чего он, задыхаясь и хрипя, вываливает всё, что думает о тебе, что действует на тебя примерно так же, как и его слёзы — и ты знаешь, что он знает об этом. Ему приходится заткнуться, когда ты снова толкаешься внутрь, подтянув его к себе за бёдра. Он утыкается лицом в подушку, стараясь заглушить стоны, но это не слишком помогает. Ты не слишком-то осторожничаешь — на это больше нет ни времени, ни терпения. Пытаясь подобрать нужный ритм, считаешь позвонки, двигающиеся под натянутой бледной кожей там, где спина переходит в шею. Его безупречная кожа, без сомнений, заслуживает поклонения, как единственное из доступных тебе доказательств существования тех неземных существ, чьи крылья так легко сгорают — только ты можешь прикасаться к этой святыне сколько угодно, и даже разрушить её, если только пожелаешь. Но ты не хочешь этого — не сегодня, — поэтому ты просто гладишь его поясницу, выпирающие рёбра, округлые ягодицы и всё, до чего можешь дотянуться. Когда ты наконец находишь правильный угол, Лиам вздрагивает и судорожно выдыхает. Ты умираешь от желания видеть его лицо. Он больше не сопротивляется — теперь он, будто в бреду, просит, чтобы ты не останавливался (хотя, просить тебя об этом и не надо). Что заставляет его думать, что ты сможешь? Он стонет твоё имя, и тебе становится плевать на ебучую кровать, которая едва ли может выдержать без жалоб всё то, что между вами. Ты двигаешься резче и чаще — тебе хочется, чтобы он запомнил этот раз надолго. И ты получаешь свою награду, когда он начинает подаваться тебе навстречу, будто ему этого мало. Лиам может сколько угодно играть в крутого парня перед своими приятелями, с которыми он прохлаждается (порой до позднего вечера), но с тобой наедине он становится таким, каким он был и будет всегда — мягким и уязвимым. И если бы он только знал, какая сила в этой слабости… Есть что-то невыразимо притягательное и невыносимо порочное в том, как легко он может в одну секунду перевоплощаться из угловатого нервного подростка в абсолютно потерянную, маленькую потаскушку, бесстыдно умоляющую вставить ей как следует. Ты просто с ума сходишь, когда тебе удаётся поймать её в свои сети. Конечно, иногда тебе кажется, что ты сам внушил ему эту мысль, постоянно дразня, доводя его до белого каления шутками о том, какая он девчонка. Ты не можешь не признаться, хотя бы самому себе, что тебе всегда нравилась эта мысль, ну, а Лиам… бывает на удивление проницательным. Он знает про этот твой пунктик, но ты не возражаешь. Вот только сегодня развратная девчонка ускользает, и здесь с тобой только твой брат — иногда даже слишком уязвимый перед твоей неуёмной жаждой. Когда Лиам с хриплым стоном дрожит, сжимая тебя внутри, ты тоже ненадолго застываешь, подсунув руку под его живот и лаская его, пока он, наконец, не становится мягким как хлеб. Но у тебя всё ещё стоит. Приходится заканчивать с ним так. Он позволяет тебе делать с ним всё, что захочешь, будто вся воля и ярость вмиг покидают его тело и разум, оставляя лишь эту бесхребетную оболочку. Ощущения смешанные — как-будто имеешь пташку в алкогольной отключке — и тебе это не по душе. Уж лучше бы он называл тебя мудаком, грёбаным извращенцем или щипался, кусался, как это бывало не раз. Но он не делает ничего из этого — он только всхлипывает, время от времени, и сопит, вцепившись в свою подушку, как в спасательный круг. Всё это становится невыносимым, но ты не можешь остановиться. Его волосы такие мягкие, просто созданы для того, чтобы к ним прикасались — но только не кто попало. Он слабо стонет, когда ты тянешь его за них (возможно сильнее, чем следует), заставляя его шею изогнуться под опасным для жизни углом. Последний раз ты входишь полностью, прижимаясь к нему всем телом. — Лииам, блять… — выдыхаешь ты в изгиб его шеи, целуя и покусывая его кожу, перед тем как твоё тело цепенеет в истомной судороге. Как только ты заканчиваешь и выходишь из него, он тут же тянет край одеяла на себя, будто пытаясь закрыться, спрятаться. Большой выпученный глаз предупреждающе смотрит на тебя с бархатного крыла большой красно-коричневой бабочки, изображённой на шерстяном одеяле (подарок от вашей бабушки из Мейо). Ты в них не разбираешься, но знаешь, что есть такие, с глазами на крыльях — чтобы отпугивать врагов. «Да что с ним, блять, такое? Разве он не этого хотел?» — думаешь с досадой, но сам не уверен, хочешь ли на самом деле знать ответ. Выжатый как лимон, ты просто падаешь рядом с ним на подушку, прихваченную со своей кровати, пытаясь привести дыхание в порядок. Спустя несколько минут, наполненных его молчанием и твоим слишком громким дыханием, Лиам переворачивается на спину, и ты не можешь не заметить его покрасневшие глаза и поджатые губы. Он подносит руку к шее и ощупывает совсем ещё свежие ранки. Это специально для тебя — ты, блять, уверен. Ты начинаешь думать, что, возможно, и правда переборщил немного в этот раз. Но разве это не то, о чём он так просил? Ты косишься на него — он молча смотрит в потолок, будто тебя здесь вообще нет... возможно, сейчас он хотел бы именно этого. В очередной раз ты думаешь, что многое отдал бы, чтобы узнать, о чём он думает, и почему на его лице застыла эта маска — на первый взгляд его привычный отсутствующий, ничего не выражающий взгляд, какой ты видел у него тысячу раз, при разных более приятных обстоятельствах. Но сейчас он кажется тебе таким потерянным, таким детским, полным печали… И это вызывает неприятные воспоминания. Это напоминает тебе о ночах, когда он просыпался от кошмаров и искал утешения у тебя в постели — и, конечно же, всегда находил его. Если бы ты только мог знать, что всё так обернётся… Иногда ты думаешь, что лучше бы он был больше привязан к Полу. Но теперь это в прошлом. То есть, конечно малыш по-прежнему видит кошмары, просто он больше не ищет твоей поддержки, и ты с каким-то скребущим чувством вдруг понимаешь, что теперь он переживает это сам, в одиночку. Поддавшись внезапному приливу нежности, ты пытаешься притянуть его к себе, чтобы обнять, пожалеть, прогнать его страхи — сделать для него хоть что-нибудь хорошее, потому что он этого заслуживает. Но он на корню пресекает твой порыв, бросив на тебя такой взгляд, будто ты сморозил какую-то охуительно несмешную шутку. В звенящей тишине он шипит «отъебись», после чего нервно высвобождается, скидывая с себя твою руку, и демонстративно отворачивается к стене. Иногда ты просто не успеваешь за перепадами его настроения. Только что тебе казалось, что всё, что ты испытываешь к нему — взаимно, а его сопротивление всего лишь часть игры, которую он так любит. И вот он лежит здесь, с глазами на мокром месте, а ты почему-то чувствуешь себя полным дерьмом, каким-то грёбаным насильником. В такие моменты ты совсем не понимаешь, что тебе с этим делать. Поэтому, ты не делаешь ничего. Просто устраиваешься рядом, пытаясь отвоевать хотя бы часть одеяла, которое он чуть не полностью перетянул на себя. Какое-то время ты просто лежишь и смотришь в потолок. И вдруг замечаешь какое-то движение — тёмная точка быстро перемещается по выбеленному потолку. Присмотревшись, ты видишь паука, совсем небольшого — такого даже Лиам не испугается. Наблюдаешь как он шустро ползёт по ромбу лунного света, преодолевая призрачные преграды из хитро сплетенной паутины теней, отбрасываемых ветвями деревьев во дворе, и наконец видишь там, наверху, почти посередине комнаты, его цель — большую муху, прилипшую к желтоватой ленте мухоловки, свисающей с потолка. Должно быть, это мама прикрепила — накануне она что-то такое говорила о «чёртовых мошках», пока ты пытался подобрать идеальный переход между аккордами для новой песни. И вот, ловушка сработала — обречённая на верную гибель мошка тщетно пытается взлететь, отчаянно трепеща крыльями и не желая признавать, что всё кончено. Это зрелище наводит ещё большую тоску. Тебе становится до нелепости жаль это глупое насекомое. Почему они всегда попадаются? Теперь никакой мушиный бог не поможет ей, сколько бы она не дёргала лапками — только что оторвёт их, и всё равно не выживет. Паук, тем временем, подбирается всё ближе — небось, уже предвкушает пир. Но всё, что ему светит — это увязнуть рядом с ужином. «И какого хрена я так распереживался из-за какой-то факен мухи? Их гибнут сотни, каждый ебучий день!» — с досадой одергиваешь себя от идиотских мыслей. Но, разве так уж они и бессмысленны, эти мысли? Можно обманывать себя сколько угодно долго, но в глубине души ты прекрасно знаешь, что дело вовсе не в мухе. Повернув голову, ты прислушиваешься к его дыханию — ровное, но слишком поверхностное. Притворяться явно не его конёк. Ты вздыхаешь и поднимаешься, чтобы наконец-то оставить его в покое, если это то, чего он так хочет. Ты надеешься, что завтра всё будет по-прежнему. И даже если это не так… Пусть дёргает лапками сколько угодно, ты знаешь одно — вам никуда не деться друг от друга. Прихватив свою подушку и стараясь не наступить на скрипучие половицы, каждую из которых ты помнишь наизусть, ты перебираешься в свою кровать. Тебе приходится сделать вид, что ты не слышишь, как он тихонько всхлипывает и шмыгает носом ещё добрых полчаса, пока всё наконец не стихает. Ещё некоторое время ты не можешь уснуть, а когда засыпаешь, тебе снятся кошмары про огромных пауков с множеством чёрных глаз, с гигантскими волосатыми лапами и уродливыми мохнатыми хоботами.