Последняя звезда перед рассветом

      В сизой пыльной темноте, позолоченной лишь жидким светом ламп с первого этажа, раздался скрежет замка. Кто-то наощупь ковырял ключом в замочной скважине, пока ручка не щёлкнула. Дверь распахнулась и порог старой квартиры Шелби, расположенной над букмекерской конторой, пересекли двое – те, что не смогли остаться и понаблюдать за голосистым весельем в пабе «Гарнизон».       Не так давно брошенной комнате, в которой ещё пару месяцев назад, до покупки особняка на окраине Бирмингема, жил Томас, пришлось ещё с минуту ждать своих гостей. Череда быстрых шагов удалилась вниз по узкой скрипучей лестнице, а затем вновь начала приближаться, медленно и тяжело. Томми внёс Викторию в комнату на руках и усадил на кровать.       По дороге сюда она не произнесла ни слова, а холод в её лице лишь крепчал с каждой секундой. Даже когда она упрямо толкала колёса своей каталки в совершенно противоположную сторону от конторы Шелби, а её владелец, оборачивая свою настойчивость и некоторую обеспокоенность в вежливую заботу, хватал кресло за ручки и направлял обратно, Вик молчала. Гневно пыхтела ноздрями, сжимала губы, тряслась, но молчала. Она ничего не могла сделать, она была бессильна, и потому её злость множилась, но кипела внутри под крышкой. Не пенилась, пока что.       Эта покорность не могла не радовать, но и радоваться Томми было нечему, в конце концов, он сам лично вёл себя на смертную казнь. И палач сегодня был в паршивом настроении. Но Шелби собирался договориться. Выкрутиться, как он это умел.       В этой части квартиры Виктории доводилось находиться впервые, а потому она могла бы рассмотреть её получше, если бы только смогла сосредоточиться на выставленных на комоде фотографиях, на развешенных картинах, на позолоченных узорах старых выцветших тёмных обоев, на ковре, укрывающем стену за кроватью, на отбрасывающую блики маленькую и круглую медную курильницу на прикроватной тумбочке. Если бы Викторию так не грызло произошедшее несколько минут назад в «Гарнизоне», она бы спросила Томми, не его ли, часом, это комната, и, она почему-то была уверена на сто процентов, получила бы подтверждение своих догадок. Сейчас она не чувствовала, что имеет хоть какое-то значение то, в чьей комнате она находится. В голове роилась орда мыслей, и Виктория не имела сил справиться с ними в одиночку. Правильнее будет сказать, она не хотела справляться с ними в одиночку. Хотя бы потому, что мужчина, закрывший за ними стонущую дверь, имел право на возможность объясниться.       За окном проносились мимолётные огни автомобильных фар, сопровождаемые быстро рождающимся и угасающим рёвом моторов. Напряжённое молчание в четырёх стенах надрезало уязвимые участки кожи. Томми зажёг бра* на стене у входной двери, и маленький огонёк внутри стеклянного купола пролил на тесные стены согревающий жёлтый свет. Затем Томми прошёл к окну, отодвинул занавеску, глянул вниз. Этим он давал время Виктории наконец-то начать вываливать на него шквал вопросов, недовольств и обвинений. Но её губы были плотно сомкнуты, глаза смотрели перед собой и слегка поблёскивали. Томми бродил по комнате, ждал столько, сколько позволило терпение. А потом расколол тишину:       – Мы можем и дальше продолжать вот так молчать в полной тишине, пока что-нибудь не случится. Или ты наконец-то выскажешь мне всё, что разрывает тебя сейчас.       – Или ты объяснишь мне, какого чёрта ты снова выставляешь меня полной дурой.       Он раздражал её сейчас почти так же сильно, как при их первой встрече. Томас, полагала Виктория, в данный момент был конгрессменом, который пришёл на встречу с заранее заготовленным текстом, с продуманным планом аккуратных действий и путей отступления, и что бы сейчас ему не предъявили, он выйдет сухим из воды. Вот, почему он мог позволить себе говорить с ней после всего, в чём его уличили, в таком спокойном тоне. Виктории не было никакого проку от того, что она всё это знала. Ведь здесь и сейчас сделать она ничего не могла. Ни с Томасом, ни со своими чувствами к нему.       – Если ты обо всём этом знал, почему не рассказал мне? Мы ведь говорили с тобой о Генри, это именно от тебя я узнала, что он лежит в больнице с сотрясением. Ты думал, что мне не обязательно это знать? Не обязательно знать то, что твой брат чуть не убил моего друга?! Давай, Томас. Я хочу послушать, какую версию произошедшего ты отрепетировал на случай, если я узнаю правду.       «Правду? – горько усмехнулся про себя Томми, при этом ровно и не мигая смотря в лицо взвинченной девушки. – Дорогая, тебе в рот попал лишь незначительно маленький кусочек той самой правды, которую ты так жаждешь вкусить, но даже его ты не можешь проглотить, не скривившись, он едва пролезает тебе в горло. Нет, ты не хочешь знать правду. Ты не готова её знать. Ты не станешь просить меня скормить тебе эту грязь».       Правды не было, были только голые факты, в которых он, Томми, на самом деле был тем, каким Генри МакКаллен и рисовал его своей подруге, – чудовищем, жадным, хладнокровным, меркантильным, безжалостным, готовым идти по головам. И глупым до ненужных эмоций. Томас и сам всё ещё не мог простить себе ту ошибку на скачках в Вустере, ту авантюру, на которую он пошёл незадолго до знакомства с мисс Мартин, а уж Виктория и подавно не сможет этого ему простить. Она называла «правдой» то, что нанесёт глубокую рану им обоим. Но у Виктории, как и у Томаса, на сердце было достаточно рубцов. Новые были ни к чему.       – У Артура есть некоторые проблемы с самоконтролем, – в своих оправданиях Томми решил начать с проблем своего брата. – В основном я сдерживаю его, но порой случается так, что мой голос заглушают посторонние шумы в его голове, и Артур начинает буйствовать. Он похож на закупоренную банку, несколько раз упавшую на пол – её надо открывать медленно, постепенно выпуская воздух из-под крышки. Артура, как и ту банку, периодически «роняют», и открывают всегда по-разному.       – Сейчас я не хочу слушать причины, которые заставили Артура Шелби набить морду Генри. Сейчас я спрашиваю, по каким причинам ты держал меня в неведении, взяв с Генри слово ни о чём мне не рассказывать? – настояла Виктория, сжимая в кулаках плед, укрывающий кровать. Это всё, что она могла сейчас делать: сжимать в руках плед, сидеть и злиться, пока этот осмотрительный лжец не осмелится подойти ближе, чтобы, по всей вероятности, получить от неё пощёчину.       Но Томми продолжал свою мысль, равномерно и выдержанно:       – В том, что случилось тогда на ипподроме, нет вины Артура. Это его инстинкт, он, как и многие из нас, привык пускать в ход кулаки, когда кто-то угрожает жизни его родных. Я не могу винить в том и Генри, потому что и он действовал на эмоциях, пытаясь защитить близкого человека, когда ворвался к нам в ложу и кинулся на меня. Я думаю, он имел право на удар не меньше, чем Артур. Я рассказываю тебе сейчас всё это, чтобы у тебя было полное представление о том, что произошло в тот день в Вустере.       – В тот день в Вустере я упала с коня.       – И я был уверен, что первым делом ты обвинишь в этом не администрацию ипподрома, не итальянцев, а меня. Да, Сабини тоже прислал людей в тот день на ипподром, и они тоже ранее предлагали тебе продать Атласа, но именно фамилия Шелби была для тебя тогда, точно красная тряпка для быка. И всё вышло именно так, ты помнишь? Если бы мне пришлось тогда рассказать тебе ещё и о том, что произошло между Генри и Артуром... Да чёрт его знает, что случилось бы, но явно ничего хорошего. В твоём тогдашнем состоянии ты могла заработать себе нервный срыв, осложнения. Я помню, как наливались кровью твои глаза, когда ты смотрела на меня. Боюсь, ты могла бы и вправду убить меня. Здесь и сейчас хотя бы, по крайней мере, под рукой у тебя нет скальпеля.       В его голосе не было упрёка или осуждения, но Виктория всё равно почувствовала, как к оркестру из озлобленности, обиды и разочарования присоединяется ещё и стыд. Вдруг весь этот разговор показался ей пустым и бесцельным. Зачем?.. Зачем всё это, если она готова была простить всё этому сладкоголосому мерзавцу, достаточно ему было сказать лишь одно простое слово?       Томми ещё раз скользнул взглядом по стеклу окна. Внизу по чёрной улице возвращался в паб его старший брат, вытирающий костяшки своих пальцев.       – Ты спрашиваешь меня о причине? – взгляд Томаса вновь встретился с полным сожалений взглядом Виктории. – Причин, пожалуй, две, и они уже давно должны были стать тебе понятны. Я хотел, чтобы твои раны затянулись безболезненно и как можно скорее. А ещё я хотел получить шанс стать тебе другом.       – Пытаешься сейчас убедить меня в том, что это была ложь во благо?       – Я не лгал тебе, Виктория. Я недоговаривал и умалчивал факты.       – От того, как ты это называешь, смысл не поменяется, – Мартин устало вздохнула, наконец-то расцепила зрительный контакт, потёрла переносицу. – Не нужно меня жалеть, Томас. Не нужно относиться ко мне, как к дорогой антикварной вазе, которую так страшно разбить. Если ты знаешь что-то, что касается меня, или Генри, или Атласа, я прошу тебя, пожалуйста, будь добр держать меня в курсе.       «Я никогда не смогу держать тебя в курсе».       – Я рад, что ты не сердишься, – уголки губ Томаса немного приподнялись. Теперь он позволил себе подойти ближе к Виктории, встал у высокого, но узкого платяного шкафа, что стоял за спинкой кровати, подпёр плечом дверцу.       – Сержусь. Но уже скорее на ситуацию в целом. И на себя... ведь я ничего не могу сделать с Генри и с этой его больной паранойей.       Непрошенные воспоминания о том, из-за чего им с Томасом на самом деле пришлось покинуть захмелевший паб, обвились вокруг шеи ленивым удавом. Пытаясь убежать от дурных мыслей и чувств, которые только-только сумела с себя сбросить, Вик взяла с прикроватной тумбочки рамку с чёрно-белой фотографией, на которой были запечатлены двое мальчишек в грязных куртках и кепках. Эти двое сорванцов смотрели на неё щурившимися от солнца лицами, такие серьёзные, такие по-взрослому деловые.       – Это ты и?.. – Вик попыталась догадаться.       – Артур.       – Не узнала его без усов, – хихикнула девушка.       Эта детская фотография братьев Шелби вмиг растопила весь лёд в её сердце. А в следующий миг неминуемо обрушила на неё волну грустной ностальгии, от которой сердце утяжелилось в сотню раз.       – У меня есть всего одна детская фотография. Отец Генри, Киллиан МакКаллен, сфотографировал нас, когда мне было двенадцать, а Генри – одиннадцать. Генри прибежал к забору нашей с отцом фермы и позвал меня, сказал, его отец принёс с работы большущий фотоаппарат и хочет нас сфотографировать. Генри... – Виктория сглотнула ком, поставила рамку обратно на тумбочку. Томми показалось, он слышал плохо завуалированный всхлип. – Его родители всегда относились ко мне лучше, чем я того заслуживаю. Они приняли меня в свой дом после смерти моего отца и относились ко мне не как к девочке, которую пришлось приютить из соображений совести или ещё чего-нибудь, что не давало бы им спать по ночам, если бы они закрыли глаза на соседскую беду. Нет. Они относились ко мне, как к родной, и не боялись думать обо мне, как о собственной дочери. Когда я в первый раз решилась назвать миссис МакКаллен «мамой», она расплакалась. Мне было стыдно за это. А потом Генри сказал мне, что его мама очень рада тому, что я теперь испытываю к ним с мистером МакКалленом то же самое, что и они испытывают ко мне. Тогда я действительно вновь смогла почувствовать, что у меня есть семья, что я всё ещё кому-то нужна.       Её измученный голос звучал низко, тихо, почти скатываясь в бессильный полушёпот. Эмоции выжигали в Виктории Мартин последнее, что в ней осталось, всё то, что ещё могло дать ей силы бороться, но что изо дня в день становилось всё более хрупким и зыбким. Томми вспоминал её светлую улыбку, с которой она смотрела на него и его братьев в пабе всего лишь какой-то час назад, как искрились её глаза, как пушок пивной пены оставался на кончике её носа после очередного глотка, и уже невыносимо скучал по той минуте.       – Генри МакКаллен мне как брат, – подытожила Вик. – Что бы он сейчас ни творил, как бы отвратительно себя ни вёл, он по-прежнему моя родня. Уж ты-то должен понимать меня, Томми.       Всё, чего сейчас не хватало этой утонувшей в печальных разговорах комнате, это войлока табачного дыма, который мог бы поспособствовать затягиванию разбережённых ран. Томми быстро выудил из внутреннего кармана пиджака портсигар, сунул сигарету в рот, раскурил, сделал глубокую затяжку. После он протянул сигарету той, кто нуждался в ней больше, чем он. Виктория приняла «успокоительное» быстрее, чем положено, затянулась, выпустила струю дыма изо рта. Облегчение не пришло к ней в эту же самую секунду, но вниз по шее, по плечам расползлось приятное невесомое чувство, оседающее на крошащихся костях лечебной эмульсией. В объятиях горькой ароматной дымки Виктория нашла временное успокоение.       Что было, то было, так размышляла Виктория, держась за сигарету и задумчиво смотря перед собой. Никакая злость, новые обиды, ссоры и восстановление стены между ней и главой семьи Шелби не вернут ничего на круги своя. Всё давно и безвозвратно изменилось, умерло, погребено под землёй. Надо жить в новых реалиях, подстраиваться под перевёрнутый мир, тоже встать на голову и идти на руках, чтобы не оставаться позади. Чтобы не сойти с ума, как Генри. Виктория считала, что справилась со своей болью от утраты ног, раз смогла понять и принять реальность. Она смогла научиться быть другой, смогла перепрограммировать себя, и жалела лишь о том, что Генри так и не смог перевернуться вслед за миром, встать на руки и последовать дальше. Он отстал, застрял в прошлом. Но Виктория не имела права возвращаться за ним, потому что у неё на это не было ни времени, ни сил, ни, откровенно говоря, желания. Шелби причинили вред дорогому ей человеку. Она не забудет этого, но простит их. Потому что сейчас было уже слишком поздно выходить из игры.       – Что ж, как я и думала, – сказала Виктория, припадая губами к сигарете, – Генри не стал бы просто так без ведомой на то причины вести себя подобным образом. Теперь я, по крайней мере, знаю причину, почему он так враждебен к Шелби: один из обладателей этой фамилии отправил его в больницу, а потом вынудил согласиться на него работать.       В ответ на это Томас не смог сдержать усмешки.       – Нет, – возразил он, – причина вовсе не в этом. Точнее, не только в этом. Основная причина – в его диком страхе. В страхе потерять самого дорогого человека – ту, с которой он рос вместе, которую всем сердцем желает защитить. Ту, в которую он влюблён до беспамятства.       Виктория быстро опустила голову, зарылась взглядом в гремучие узоры выстеленного на полу паласа. Нервозное смятение перекрыло путь дыханию, ей пришлось сделать глубокий звучный вдох, чтобы наполнить лёгкие кислородом и не задохнуться от нахлынувшего чувства вины.       – Я знаю, – призналась Мартин, пока с тлеющей в её руке сигареты медленно поднимался прозрачный серый змей дыма. Она вытянула весь никотин до фильтра, ткнула сигарету в пепельницу, которую ранее Томми достал из ящика и поставил на прикроватную тумбочку. – Всегда знала. Разве я могла не замечать того, как он смотрел на меня с самого детства? Я замечала, верно, но я отмахивалась от всего этого. Я игнорировала и продолжаю эгоистично игнорировать чувства Генри, потому что не могу дать ему в ответ ничего хоть близко схожего с тем, что он испытывает ко мне. И я, если честно, ненавижу себя за это.       В горькой фальшивой усмешке, с которой она выдохнула последние слова, таилось вовсе не самобичевание, а чувство глубокого бессилия, тень страждущей усталости. Этот уединённый разговор, наполненный откровениями, уже утянул их обоих достаточно глубоко, чтобы хоть кто-нибудь из них сумел выбраться наружу. Бирмингем раскрывал ей глаза, вдруг подумалось Виктории, этот город провожал её в страшное закулисье того спектакля, в котором они все исполняют главные роли.       Кровать, довольно мягкая для своего захудалого внешнего вида, чуть скрипнула и просела: Томас присел рядом с Викторией, не слишком близко, но и не так уж далеко. Он глянул на свои часы, чтобы убедиться, что время не остановилось, как ему показалось, пока он находится в своей старой квартире, где пахло пылью и деревом, вместе с девушкой, которая имеет неосторожность быть непозволительно красивой, не только когда смеётся и смущается, но и тогда – в особенности тогда – когда накидывает на себя плотную вуаль тоски. Им обоим сейчас нужен был виски. И хороший секс. Но если за первым Томми мог быстро сбегать на нижний этаж, в контору, то о втором не мог и помыслить без обречения себя на стыдливые угрызения.       – Давай не будем говорить о Генри, когда мы вдвоём? – попросил Томми.       Это прозвучало мягко, но в то же время от этих слов едва заметно повеяло беспрекословным приказом, какие отдают командиры своим солдатам. Виктория взглянула на Томаса и встретилась с тёплой синевой его глаз. Их всепоглощающая глубина и впрямь заставляла Викторию забывать обо всём, заставляла забывать и о несчастном кудрявом мальчике с покалеченной психикой, о котором она в этот час больше не хотела знать. Томми пересекал глазами её лицо, и его губы, кажется, чуть улыбались. Виктории пришлось отвернуться, иначе её лицо сгорело бы от предательского смущения. Сердце в груди заколотилось с усердием фабричных производственных машин, уши и щёки вспыхнули, но девушка спрятала их за прядями рыжих волос. Его взгляд был обжигающим, но Виктория была не прочь сгореть в нём.       – Так мы уладили этот вопрос? Я прощён? – спросил Томми.       – Пообещай больше не врать мне.       – И что тогда?       – Я сделаю вид, что поверила, и мы продолжим быть теми, кем всегда были.       «Даже если это будет просто пустой звук, – молила в сердцах Виктория, стараясь не смотреть в пленительные голубые глаза, – даже если ты сейчас снова соврёшь, просто скажи это вслух. Я должна за что-то держаться. Мой спасательный круг – пускай это будет твоё обещание, Томми».       – Ладно. Я обещаю.       Ласкающий слух пустой звук. Дырявый спасательный круг.       Томми повторил свою ложь ещё раз, чтобы она прозвучала убедительнее, чтобы не оставила сомнений, и коснулся пальцами правой щеки Виктории, смотря на это прикосновение так, словно ждал, что его рука оставит на её коже какое-нибудь сияющее пятнышко. Вик улыбнулась, думая о том, как много уже знает о лжи, и как много не хочет о ней знать. Пока он смотрит на неё с этими не свойственными ему добротой и спокойствием в велеречивом безмолвии, пока скользит пальцами по её лицу, и пока угощает её пивом в своём доме, Томми Шелби будет ей врать. А значит, мир будет крепко стоять на двух ногах и рухнет в назначенный час – тогда и только тогда, когда мистеру Шелби не о чем будет солгать.       Они поговорили ещё немного, пока поздний вечер уютно располагался на полках и подоконнике, на угрюмой антресоли, на поверхностях тумбочки и комода. Томми рассказал о том, что всё в этой комнате осталось ещё таким, каким было до Франции, что, приходя сюда, он может на какое-то мгновение прикоснуться к тому, чем жил до войны. Не стать прежним, нет, но вспомнить, каково было на вкус мирное неведение. Вик спросила, есть ли у него медали, и Томми ответил: «Воинская медаль и Орден за выдающиеся заслуги». А в ответ на вопрос «Могу ли я на них взглянуть?» узнала, что обе награды Томми выбросил в канал Гранд Юнион сразу по возвращении в Бирмингем в 1919-ом. Виктория не знала, стоит ли ей спрашивать о причинах такого поступка, и ответит ли Томми на её вопрос, но почему-то ей казалось, будто она его понимает, понимает большинство из того, чем он прямо сейчас делился с ней, позабыв о своей привычке держать всё в себе. Никакие медали не стоят того, что Томми довелось пережить на той войне. Ему не нужно было иметь знаки отличия, чтобы быть тем, кого слепили из него битва при Вердене и битва на Сомме.       И вдруг перед глазами Виктории воздвиглась фигура девочки, которая осталась сиротой из-за той кровавой войны. Белокурый маленький ангел с чистыми голубыми глазами, в которых отражались нарисованные красным карандашом несуразные лошади. Вик никогда не спрашивала у Элли, где её родители, прекрасно понимая, как это может ранить девочку из сиротского приюта. Но Элли сама рассказала ей однажды, когда они обе узнали, что мистер Рэнделл потерял свои руки в сражении во Фландрии в 1914-ом. Тогда Элли спросила его: «Вы были на войне, мистер Рэнделл?», – а потом сказала без особой грусти, даже без боли в голосе, которая, казалось бы, должна съедать шестилетнего ребёнка, сказала со взрослым спокойствием и смирением: «Мои мама и папа тоже поехали на войну. Но они не вернулись». Никакие утешения тогда не были нужны Элли, никакая жалость, которая заполнила сердце Виктории до краёв. Вик захотелось заплакать, а Элли хотелось, чтобы эти двое продолжали быть рядом с ней: чтобы Виктория продолжала учить её рисовать лошадей, а мистер Рэнделл – играть в шахматы.       – Томми, – позвала она, вырвавшись из пут тяжёлых мыслей, кажется, перебив его, но Вик не слышала, о чём Шелби говорил с ней до этого, – я хочу спросить тебя кое о чём.       Она была одолена тревогой, ничего хорошего её глубоко задумчивый и настороженный тон не сулил. И тем не менее, Томми приготовился услышать её вопрос.       – С момента позавчерашнего вечера ты говорил с доктором Нэкстоном?       – Да, я звонил ему из Лондона узнать о твоём самочувствии. А что?       – Он ничего не говорил о Хелен? О девочке, помнишь, которая была со мной во дворе больницы, когда ты приехал вместе с Атласом.       Нет, она не хотела знать то, о чём спрашивает. Она не хотела слышать ответ. Боялась. Но должна была. Потому что, какими бы трусливыми не были её опасения, бежать от правды не было смысла. «Что произошло, то произошло». Нужно было найти в себе силы принять это, сейчас или никогда. «Пускай он скажет, что Элли не пробовала тот шоколад. Пускай он соврёт мне ещё раз».       У Томаса не было времени удивиться проницательности Виктории (ведь она уверенно спрашивала у него про Хелен, будто бы он и вправду должен был интересоваться у доктора благополучием девочки, которая принесла Виктории отравленный шоколад – у Мартин не было никаких сомнений в том, что глава Острых козырьков уже был обо всём осведомлён). Но её вопрос подбивал его к нервозности. Томми отшатнулся, отвёл взгляд. Он знал, что, если станет медлить, даст ей ответ раньше, чем заговорит.       – С Хелен всё в порядке. После произошедшего смотрительница вустерского сиротского приюта Кэтрин Барлоу немедленно забрала девочку обратно. Сейчас она в безопасности.       – Томми. Ты обещал.       Зачем? Зачем она напоминает ему о недавнем обещании не врать, если сама всем сердцем желает, чтобы он нарушил это обещание, чтобы не говорил ей того, что она почему-то всеми силами пытается притянуть к себе?       Том сделал затяжной вдох, а выдохнул быстро, решительно, раздражённо поджав губы. И почему он снова вынужден нести этой девушке дурные вести? Почему всегда он?       – Кэтрин Барлоу вчера забрала и увезла Хелен Айронс в вустерский сиротский приют, – повторил Томми. И он добавил холодным мёртвым голосом: – Сегодня её похоронили на старом кладбище по Хилтон-Роуд западного Вустера.       На мгновение Виктории показалось, что всё это – всё, вплоть от врывающейся в её палату через открытое окно праздничной музыки до этой старой скрипучей кровати с мягкими перинами – всё лишь её больная галлюцинация. Вниз по плечам и рукам покатилась гурьба мурашек. Она не смогла поверить в услышанное, пока Томас не закончил делиться с ней такой желаемой ею правдой. А Томми принял решение не утаивать от неё то, чего она требует. Она вновь обвинит его в молчании. Так пускай же ожог, который оставит ей смерть друга, начнёт заживать чем раньше, тем лучше.       – Тот отравленный шоколад, который убил её, который чуть не убил и тебя, попал и к Филиппу Рэнделлу. Он пообещал Хелен попробовать его позже, но не стал, потому что у него диабет. Девочка съела слишком много. Её не успели спасти.       – Элли... – прошептала Виктория исчезающим, ускользающим от неё голосом. – Она ничего не знала. Ну, конечно, не знала... Она бы никогда...       Когда Виктория подумала, что готова принять ответ Томми, каким бы он ни был, она фатально ошиблась. Правда оказалась слишком горька в этот раз, настолько, что могла отравить её сильнее, чем тот злополучный шоколад. Она знала, где-то в глубине души, там, куда боится заглядывать даже самыми тёмными ночами, там, где она разучилась верить и мечтать, она знала о произошедшей трагедии, но оставляла это на расстоянии от себя, обособилась от боли, полагая, что если ей и придётся взять вину на себя, то когда-нибудь потом, не сейчас, не в ближайшее время. И вот уже нижняя губа, больно закусанная в попытках сдержать плач, кровоточит во рту, а руки дрожат, впиваясь ногтями в ладони. Девочка, играющая в шахматы с безруким мужчиной. Девочка, подарившая Виктории смысл жизни после катастрофы на ипподроме. Хелен Айронс. Художница, влюблённая в лошадей, которая своей улыбкой могла осветить целый мир, теперь смотрит на этот мир с небес и рисует на зелёных полях своих милых красных лошадей.       Волну ужаса быстро сменили сожаления, скорбь, бессилие. Виктория попыталась перевести дыхание, не получилось. Из горла вырвался глухой свист, нос громко тяжело шмыгнул.       – Знаешь... – сказала Вик, и это прозвучало скорее как попытка говорить, нежели как умение, которым она владеет долгие годы. – Я никогда особо не умела ладить с детьми. И, уж тем более, никогда не думала о собственных детях. Элли... – Вик шмыгнула ещё раз, её губы задрожали. – Она что-то изменила во мне. Я... – больная усмешка сорвалась с её губ, а по щекам вниз покатились две крупные слезинки. – В какой-то момент я начала всерьёз задумываться: «А что, если я удочерю Элли?» Что, если... что... если...       «А у тебя есть дети?» – спросила Элли свою взрослую подругу неделю назад, когда они пили чай с гречневыми булочками в полдник. Получив отрицательный ответ, девочка с набитыми щеками задала ещё один вопрос: «А хотела бы, чтобы были?». «Думаю, да, я бы хотела. Но я сомневаюсь, что я была бы хорошей матерью», – тогда Виктория особо не задумалась о сакральной важности смысла, который вкладывает в этот ответ. Ей просто захотелось ответить так, будто бы они с Элли обсуждают абсолютно серьёзную перспективу стать по-настоящему родными, настоящей семьёй. Элли проглотила булку и улыбнулась, её глаза засияли, на щеках заалели бутоны диких роз, и она сказала, смущённая собственной настойчивостью: «Мне кажется, ты была бы лучшей мамой на свете».       За мутным стеклом окна пролетел луч света автомобильных фар, на миг озарив всю комнату. Виктория не смогла влезть в панцирь хладнокровия и стойкости, в котором надеялась спрятаться от эмоций, прямо сейчас выжигающих на её сердце кровавые стигматы. Её лицо изломилось, глаза наполнились неминуемыми слезами, по грудной клетке разлилось вязкое чувство ноющей боли. Сегодня в её небе погасла ещё одна яркая путеводная звезда.       Услышав её тяжёлые всхлипы, Томас немедленно обнял Викторию и прижал к себе, уткнул лицом в своё плечо и прижался губами к её виску. Его посетило чувство дежавю, которого он, откровенно говоря, ожидал, когда перспектива рассказать девушке о смерти ни в чём не повинного ребёнка стала неминуемой. Её волосы пахли полынью и карамелью. Её скорбь пахла нежностью. И вновь держа эту девушку в своих руках, Томми жалел лишь о том, что он не настолько всемогущ, чтобы воскрешать мёртвых.       – Виктория, послушай. Посмотри на меня, посмотри, – в следующую секунду Томас уже сидел на корточках напротив девушки и держал в своих ладонях её распухшее, мокрое, красное лицо, пытаясь обратить на себя её взгляд, который тучнел за блестящим зеркалом слёз. – Это уже случилось. Мы не можем этого изменить. Но мы можем призвать виновных к ответу. Может, прозвучит грубо, но слёзы тебе ничем не помогут. Плачь, чтобы почтить её память, выплесни боль, если тебе это сейчас нужно. Но не забывай, что ты не располагаешь временем на долгую скорбь. Ты видишь: итальянцы не ждут, они действуют, и действуют безжалостно. Действовать должны и мы.       – Она мечтала научиться ездить верхом, когда её выпишут из больницы, – выдавила Виктория сквозь мнимую пробку, застрявшую в носу, сквозь боль, закупорившую грудную клетку. Глаза щипали, лицо горело, виски сверлил отбойный молоток. А перед глазами было только расплывающееся лицо Томаса.       – Думай не о несбывшихся мечтах, а о том, кто их отобрал. Подумай о том, что ему всё сошло с рук: авария на вустерском ипподроме, смерть ни в чём не повинного ребёнка. Этот человек не остановится ни перед чем, и люди будут умирать, пока он принимает ванны из шампанского в самых дорогих лондонских борделях. Мы можем лить слёзы по тому, что он забрал. А можем дать сдачи. Только вот я сейчас не прошу тебя делать выбор – я уже сделал его за тебя. Взял на себя ответственность. И дал итальянцам понять, что на этот раз костры будут гореть выше Вестминстерского дворца. Но пока ты будешь рыдать, я не смогу разжечь новый костёр, понимаешь? Чтобы быть уверенным в том, что я делаю, я должен знать, что ты готова бороться дальше, что ты всё ещё в строю. Это важно, Вик. Это важно, потому что я привёз тебя в Смолл-Хит и втянул в самое страшное, что только может быть в твоей жизни.       Волей-неволей Виктории пришлось вслушаться во всё, что он сказал, а сказал этот мужчина непривычно много. Сумрак её рассудка медленно рассеивался, голос Томми сумел-таки пробиться к её трезвости, к её трепыхающемуся чувству справедливости, попавшему в паутину негативных эмоций, никчёмных, отягощающих. Она больше не плакала, мокрые дорожки на щеках высыхали. Она не может плакать, подумала Виктория, хотя бы пока этот мужчина смотрит на неё. И теперь ей стало стыдно за всё подряд: за свои несдержанные слёзы, за неправильную расстановку приоритетов, за своё красное лицо и потёкший нос.       – Блядь. Ты прав. Блядь... блядь...       Левая рука Томаса переместилась с её щеки на ногу. И теперь Виктории захотелось плакать от того, что она не чувствует этого прикосновения. Она готова была променять всё, что бушует в ней сейчас, на одно маленькое ощущение.       – Сабини поплатиться за то, что случилось с Хелен. Я обещаю.       – Спасибо, Томми, – просипела Виктория, прижавшись к шершавой мужской ладони, которая всё ещё накрывала её левую щёку.       – Ты мне веришь? – его бархатный голос приближался, Томми поднимался к её лицу.       – Я верю тебе, – а свой собственный голос она уже не слышала.       Томми припал к солёным губам Виктории, накрыл их маленьким поцелуем, коротким и поверхностным, словно всего лишь хотел попробовать на вкус её слёзы. По правде же он просто держал себя в руках, чтобы не позволить себе лишнего со своей «хрупкой антикварной дорогой вазой». Её губы отвечали ему с большей охотой, чем он того заслуживал. Её губы, думал Томми, отбиваясь от соблазнов, знали дорогу к непостижимым вершинам удовольствия. И он снова желал напроситься на эту экскурсию. Но не стал, не мог себе позволить. И никогда не сможет.       Когда Томас вновь сидел рядом с девушкой на кровати, он достал из нагрудного кармана пиджака носовой платок и отдал его ей. Виктория вспомнила о том, что получает от Томми уже второй платок, подумала, что она стала невыносимой плаксой, и с нотками вины в голосе призналась ему, что оставила другой его платок в палате вустерской больницы. Томми лишь усмехнулся, погладив её по волосам.       Вик выглядела измученной после сегодняшнего дня, который оказался длиннее, чем она ожидала. Томми не лукавил, когда говорил о важности её состояния для него: чтобы всё шло, как надо, они оба должны быть в строю. Поэтому на сегодня с мисс Мартин хватит потрясений – приказ главы Острых козырьков. Томми посоветовал ей отдыхать, выспаться, набраться сил и великодушно предложил ей для этого свою старую комнату. Внизу будет ночевать Артур, предупредил Томми, в соседнем доме – Джон, за Вотери-Лейн всю ночь будут наблюдать люди с вшитыми в козырьки кепок лезвиями, так что если Виктории и придётся чего-то бояться этой ночью, то только забористого храпа Шелби-старшего. Вик сказала, что скучает по дому и хотела бы скорее вернуться к Киллиану и Натали МакКалленам, предстать перед ними в относительном здравии, рассказать о своих тревогах насчёт Генри. Она пообещала, что подождёт, когда сможет навестить их, и поблагодарила Томаса за оказанное радушие.       На этом они должны были закончить этот затянувшийся разговор. Томас встал, помог Виктории разуться и закинуть ноги на кровать. Он оставил на прикроватной тумбочке свой портсигар и коробок спичек на случай, если сон долго не будет приходить к Виктории. Настенная лампа должна была быть потушена в следующий момент, комната приготовилась погрузиться во мрак. Ночь проглотит всю боль, заберёт себе сомнения и страх, процедит их через сито и оставит только необходимую холодную ненависть. Томас уже прощался, двигаясь к двери. Но лежащая на спине и смотрящая в размазанную черноту потолка Виктория вдруг сказала нечто, что стало отправной точкой самого важного, о чём им сегодня довелось поговорить.       – Я сейчас поняла, насколько глупо это звучит. «Удочерить»... – она усмехнулась с горечью, изо всех сил сдерживая новый виток раздирающих сердце болей. Её глаза были уже закрыты. – Никто бы мне этого не позволил в моём нынешнем состоянии. Научиться бы самой жить, не опираясь на постороннюю помощь, не то, что уж о ребёнке заботиться. Я думала, что разучилась мечтать. А на деле только и делала, что предавалась глупым грёзам.       Томми остановился, едва успев коснуться ручки двери, посмотрел перед собой. Он понимал, о чём она говорит, и он определённо точно совсем недавно сам думал о чём-то подобном. Он вспомнил, это было две ночи назад, когда по чёрно-зелёным больничным стенам ползал тошнотворный кроваво-красный змей. Сидя под дверьми реанимационной в вустерской больнице, Томми тогда подумал кое о чём и почти сразу же был вынужден забыть.       Рано уходить. Осталось ещё кое-что принципиально важное, и, если он не скажет об этом сейчас, подумал Том, то забудет снова и рискует больше не вспомнить, погрузившись в тяготы ведения войны. Он отошёл от двери, развернулся, встал в центре комнаты и с многозначительным молчанием взглянул на Викторию, словно упрямо выискивал в своей голове то ли причины заговорить, то ли уже спешно ускользающую от него мысль.       – Не надо, Томми, – отмахнулась она. – Всё. Хватит на сегодня утешений. Ты итак сказал уже слишком много. Я просто попытаюсь заснуть.       – Прости, но я вовсе не собирался тебя утешать. Я хотел задать вопрос. Ты веришь в цыганскую магию?       – Чего? – она улыбнулась, вскинув бровями.       Да, всё правильно, так она и должна была отреагировать, подумал Том. Он и сам усмехался всему этому, когда Джонни Пёс, сам того, вероятно, и не осознав, недавно напомнил ему о неких возможностях – о таинствах, способных творить чудеса, о древних знаниях, доступных только их народу. Но одно дело – проворачивать «пороховые трюки» со скакунами, совсем иное – поставить на ноги человека со сломанным позвонком. Даже если это и возможно, то не по мгновенному велению волшебной палочки, ведь так?       Томми вновь присел на край кровати, взглянул на Викторию.       – Помнишь, я рассказывал тебе о том, что мой отец мог предсказывать судьбу? Это умеет делать половина цыган, другая половина искусно притворяется, что умеет. Но есть те, кто может не просто увидеть твоё будущее, но изменить его. В корне. Даже если это кажется невозможным, даже если это звучит, как полный бред.       – Томми, сейчас не лучшее время для шуток, – Вик отвернулась, но её дыхание уже перехватило, сердечная мышца начала набирать скорость, и потому она злилась.       – В восточном Уэльсе, недалеко от границы с Англией сейчас осел цыганский табор. Там есть женщина по имени Бетани Бозвелл, её зовут Королевой цыган. Она может поставить тебя на ноги.       Вик звучно выпустила носом нервную рваную струю воздуха. Её грудь тяжело вздымалась, пока она прятала свой взгляд в наугад выбранной точке завешанной ковром стены. Почему под кожей всё вдруг начало так гореть и зудеть? Почему кости задрожали в изумлённом предвкушении? Её мозг не верил, не хотел верить, а вот тело уже само по себе вспомнило, каково это – стоять на двух ногах и не ждать, пока тебе подадут руку или уступят дорогу. Вик повернулась к Томасу, поднялась на локтях, села, и в её глазах он увидел взрывоопасную смесь одержимости и страха.       – Откуда ты можешь знать, что у неё получится? – спросила она, и голос её развинчивался, дрожал.       – Ни откуда. Я не знаю этого наверняка. Есть большая вероятность, что Королева цыган сможет тебе помочь. И я сомневаюсь, что ты готова упустить эту возможность.       – Не давай мне надежд. Прошу тебя, не давай мне никаких ёбанных надежд, – Вик замотала опущенной головой, зажмурила глаза, боясь, что из них могут вновь хлынуть слёзы. Нехватка воздуха начала вызывать тошноту и головокружение.       Томми взял её за плечи, встряхнул и приподнял её лицо за подбородок, зная лишь один единственный выход – он посмотрит ей в глаза и попытается напомнить ей о том, кто она такая. Она уже привыкла к его голосу, и он воспользуется этим в её же интересах.       – Я понимаю, ты напугана. Обращение к сверхъестественному это всегда риск, лотерея, в которой нет нейтрального исхода. Либо успех, либо дерьмовые последствия. Но ведь ты всегда шла бок-о-бок с риском, разве нет? Ты сказала мне, опасность – твоё второе имя. Ты отказала итальянской мафии в продаже своего жеребца, отказала Острым козырькам. Ты открыла своё сердце человеку, которого на дух не переносила, и, будучи в инвалидном кресле, бросаешься в эпицентр войны между группировками. Ты безрассудная, и я говорю тебе это не с упрёком, а с восхищением. Так почему бы тебе не совершить ещё один безрассудный поступок? Почему бы тебе снова не заставить меня восхищаться тобой?       – Ты хочешь, чтобы я, только-только наконец-то свыкнувшись с этим чёртовым креслом, вдруг снова начала верить? Верить, что... всё может вернуться и стать, как прежде? – Виктория смотрела на него с необъяснимой мольбой, с какой церковный прихожанин смотрит на изображение распятого Христа. – В то, что я снова... могу ходить?       – Ходить. И мчать навстречу ветру верхом на самом быстром жеребце всего Соединённого Королевства. Да. Я хочу, чтобы ты вновь поверила в это.       У него не было права, думала Вик, не было никакого права вновь зажигать в ней этот огонь. Всего лишь одно предложение, один рассказ о какой-то, быть может, даже и не существующей вовсе цыганской ведьме, которая якобы взмахнёт руками, произнесёт пару слов на непонятном языке и исцелит её недуг, и вот уже сердце готово пробить грудную клетку, вырваться из тела через глотку или через уши, снова готово пылать жаждой полноценной жизни, которой она лишилась месяц назад. Так сладко и одновременно так нестерпимо больно оказалось представить себе возможность встать из кресла, опереться на две ноги, расправить плечи и сказать: «Я снова стою. Я могу достать до небес». Все слёзы уже были выплаканы, вся боль погребена глубоко под землёй, и чтобы стать прежней, нужно было вновь пройти через всё это, вновь позволить мечтам и надеждам вонзиться в сердце сотней кинжалов. Но что, если это того стоило? Что, если?..       Цыганская магия? А может, ей просто новые ноги лейкопластом к телу примотать? Идея ничем не хуже!       Наверняка Томми прекрасно знал, о чём говорит, и если Виктории было тяжело серьёзно отнестись к идее о том, что она может положиться на какие-то неведомые высшие силы, в которые никогда не верила, это не изменяло того факта, что в мире и вправду существует ещё одна крошечная надежда на то, что ей больше не придётся толкать колёса кресла. И теперь это не будет давать покоя. Теперь это отравит её рассудок, будет грызть денно и нощно, пока она в конечном итоге не сделает очевидный выбор между риском на счастье и смирением с ударом, который ей нанесли.       Чтобы дать Томасу ответ, в котором она не будет сомневаться, Вик взяла себе время подумать. Такое решение, они оба понимали, не делается ежеминутно. Томми дал ей время до завтрашнего вечера, но предупредил, что даст отмашку Джонни Псу готовить повозку до границы с Уэльсом. На его плечи вдруг легла вина за то, что своим предложением он окончательно отобрал у неё сегодня сон. Сигареты ей точно понадобятся. Вероятно, утром она вернёт ему пустой портсигар. Она не уснёт. Да и он, пожалуй, тоже.       Они пожелали друг другу доброй ночи. Томми открыл перед собой дверь, и в комнату заползло сумрачное жёлтое свечение настенных светильников из коридора – последнего оплота сопротивления сегодняшнему дню. Том задул свечу в бра, и комнатой наконец-то завладел сонный мрак.

***

      Свет ударил в глаза, ядовито-жёлтый, отравлено-белый, уколол и обжог роговицу, когда плотный пыльный мешок был сдёрнут с головы. Генри мог поклясться, что эта вспышка света была больнее чем все суммарно взятые удары Артура Шелби, чем то сотрясение, чем всё, что он чувствовал, вынуждая себя работать на Острых козырьков. Во рту устоялся привкус крови и грязи, на зубах всё ещё скрипел песок, а правая сторона лица ощущалась так, словно её вырезали и вместо неё вставили раскалённый кусок кирпича. Даже несмотря на то, что сейчас находился будто бы по другую сторону мира, не понятно, где, не понятно, в какой промежуток времени, Генри всё ещё думал, что остался в подворотне Смолл-Хит на Гаррисон Стрит. Но он не знал, насколько далеко остались сейчас грязные чёрные улицы, засыпанные углём, лошадиным дерьмом и палёным самогоном.       Похмелье, кажется, отступало, медленно, но верно. Голова гудела, как засорившая турбина, но Генри прекрасно осознавал, что он это он, а его миром по-прежнему правит шайка уличных бандитов, которым он позорно проиграл. Рассудок на месте. Но вокруг мрак. Взгляду Генри был доступен лишь небольшой островок света, в котором была абсолютная пустота, а за пределами этого бело-жёлтого купола – топкая чернота, словно неизведанный далёкий космос, недоступный и пустой. Над головой одиноко раскачивалась старая лампа. Где он находился и почему его руки и ноги были привязаны к деревянному стулу, Генри не понимал.       Осознание происходящего приходило слишком медленно. Когда Генри начал вспоминать, как бежал по улице от озверевшего Артура Шелби и как рыдал, захлёбываясь горечью и кровью, он уже слышал приближающийся из той неизвестной темноты цокот каблуков. Только теперь Генри заметил, что по обе стороны от него стоят двое мужчин в дорогих костюмах. Собственно, костюмы – это всё, что удалось ему увидеть, их лица были слишком высоко, чтобы Генри имел силы дотянуться до них взглядом. Приближение шагов не наводило ужаса или паники. Опустошённый до краёв Генри сейчас не был способен на страх.       Перед ним остановился мужчина, которому сию секунду поставили стул. Мужчина присел на границе света и тени, деловито закинул ногу на ногу. Генри поднял глаза. Перед ним сидел итальянец в белом костюме, с бутоном красной розы на груди, в белой шляпе, с тонкими чёрными усиками над верхней губой. Дарби Сабини.       – Какая встреча. Генри МакКаллен, я полагаю? – спросил лидер итальянской диаспоры. – Наконец-то мы познакомимся с Вами лично. Я Дарби Сабини.       Генри открыл рот и обнаружил, что язык всё ещё при нём, и он может произносить то, что думает. Значит, Артур Шелби его не догнал. Значит, врата рая ему ещё не открылись. Ещё бы, а что, по-твоему, Генри, делал бы в раю Дарби, мать его, Сабини!       – Я знаю, кто Вы, – сказал Генри устало и вяло, каждое его слово ощущалось тяжёлым и неподъёмным, точно гантели. Во рту пересохло, зубы казались песочными. – Но с какой стати Вам знать обо мне?       – Мне не каждый день приходится говорить с человеком, который выжил в схватке с диким медведем, а потом добровольно сунул голову в его берлогу. Ваше безрассудство едва ли можно назвать малодушием. Это талант. Талант быть безумным.       Сегодня при авторитете лондонского итальянского подполья уже было куда больше спокойствия, чем в день его переговоров с Шелби. Дарби говорил ровно, надменно, уверенно, хотя до делового хладнокровия главаря Острых козырьков не дотягивал. Сабини был не один, трое мужчин в пиджаках и шляпах сопровождали его в этом одному лишь Богу известном месте. Одного из них, парня с длинным крючковатым носом и острым подбородком, Генри видел перед собой, он стоял за плечом своего босса и сверлил их пленника тяжёлым дотошным взглядом. Этим взглядом, подумал Генри, этот мордоворот в пижонском костюме, если бы захотел, вытянул бы из него его страдающие от алкогольного отравления кишки и повязал их на его шее, как галстук. Рвотные позывы усиливались, пузырь между рёбрами надувался, и лишь добротный вдох на время останавливал этот процесс. Других двоих итальянцев Генри не видел, но чувствовал их присутствие за своей спиной, их презренное пыхтение, их жажду, их непреодолимый зуд в кулаках. От новой попытки сделать спасательный вдох у Генри закружилась голова и чуть было не лопнули глазные яблоки. Он хотел домой или хотел умереть. Хотя не видел разницы между двумя этими желаниями.       Генри резко согнулся над своими коленями, чуть было не опрокинувшись на стуле, его стошнило под ноги. На полу оказалось всё, чем он унимал боль сегодняшнего дня, возможно, даже больше. Как бы сильно Сабини ни старался сдерживаться, лицо его перекосило отвращение. Генри дышал с тяжестью астматика и смотрел на содержимое своего желудка, оказавшееся под его ногами и под ногами Дарби Сабини. И лишь тогда он задал себе вопрос: зачем это всё и почему он до сих пор не мёртв?       Не успел Генри ощутить следующий раздувающийся у него в рёбрах пузырь, как его окатили ледяной водой из ведра, и он мог поклясться, это был отличный пинок навстречу трезвости. Надо отдать должное этим кичливым джентльменам, охраняющим его спину, они хорошо подготовились к встрече с ужравшимся дебютантом. Когда Генри оправился от шока, его скачущий по стучащим зубам язык зароптал сам собой:       – Вы ошиблись. Вы ничего не выиграете от моей смерти. Я простой счетовод, беру деньги и записываю ставки. Не тот рычаг давления Вы нащупали. Я даже и не рычаг. Я никто. Шелби и пальцем не пошевелят из-за кого-то вроде меня.       – Пускай тебя не слишком удивляет то, что я это прекрасно знаю, – ответил Сабини, попросив у подчинённого огоньку для его сигары, которая была даже толще, чем его маленькие короткие пальцы. – Мне не нужна твоя смерть, мальчик. А вот ты, кажется, ею бредишь, не так ли? Разве тебе не нравится жить? Этот мир такой большой и красивый. Ты когда-нибудь бывал в Сицилии? А в Провансе? А в Нью-Йорке, на Манхеттене бывал? Хочешь оказаться в одном из этих райских мест вместе со своей любимой наездницей, подальше от всего, что случилось с вами обоими? В Америке есть хорошие доктора, которые могут помочь ей.       – Ублюдок, – Генри широко улыбнулся, истерический смешок вылетел из его глотки, точно пробка. – Ты – одна из тех напастей, которые с нами случились. Ты смеешь говорить со мной о ней?! О докторах и о помощи?! Ты сгоришь в аду!       Удар в челюсть – следующая мера отрезвления от одного из его охранников. На секунду Генри показалось, что его череп треснул. Звук щёлкнувшей щеколды вынырнул откуда-то из ушей, будто где-то там, в центре его полупустой головы, в которой, как и всегда теперь, царил хаос, что-то слетело с петель. А потом помещение сотрясло эхо гневного крика подскочившего со своего стула лондонского бизнесмена:       – Какого дьявола ты творишь, конченный идиот! Он нам нужен живым! Если бы мне нужен был его труп, я бы не тратил на него время!       Сабини вытянул полдюйма своей кубинской сигары, в ужасе глядя на обездвижено согнувшегося пополам Генри, которого удерживали в сидячем положении лишь прикованные к стулу конечности. Сабини жестом дал понять, что хочет видеть лицо своего собеседника. Парень, что съездил Генри по лицу, вцепился пятернёй в его мокрые кудри, поднял его голову. С губ по подбородку поползли багровые дорожки крови.       – Генри, – Сабини очень старался сделать свой голос беспристрастным, даже мягким, но в нём всё равно свистела нервозность, – ты прекрасно знаешь, кого надо обвинять. Ты знаешь, что это не я усадил твою подружку в инвалидное кресло. И ты знаешь, что инвалидное кресло – вовсе не последнее, что с ней сделают Острые козырьки. Ты никогда не думал, что у тебя и у твоих добрых итальянских соседей есть кое-что общее? У меня и у тебя, а, Генри? Общий враг.       – Только самый отпетый урод станет использовать ребёнка, бедную сироту для своих мерзких жадных целей, – проскрипел Генри сквозь кровоточащие зубы. Его голова всё ещё была насильно задрана вверх, челюсть ныла в три раза сильнее, чем могла бы, позволь ему Сабини сидеть с опущенной головой.       – Да что это за ребёнок?! Какая ещё сирота? Mamma Mia! Non sopporto questa sciocchezza che questi maiali si bevono fino all'incoscienza!**       – Твоя гнилая душа полна грехов. У нас с тобой нет ничего общего, – простонал МакКаллен, пока Сабини стрекотал на родном наречии, вскидывая руки к потолку.       В то время, пока босс отвлёкся на сокрушения и отвернулся, достопочтенный господин, держащий Генри за волосы, снова потянул его голову на себя, заставил почти полностью опрокинуться назад и облил его лицо виски. Генри разорвал своё горло в крике, когда жгучий алкоголь проник в его рот и смазал раненные после удара зубы. В этот раз Сабини не отчитал своих людей за самоволие.       – Заем тебе смерть Виктории Мартин? Зачем?! – словно вмиг вернул себе всё растраченное за последний месяц благоразумие, Генри лихо дёрнул головой, вырвав свои волосы из хватки мучителя, широко распахнул заблестевшие гневом и отчаянием глаза, и голос его стал звонким и свирепым, как у демагога, возглавляющего забастовку. – Она ничего не сможет тебе сделать в своём состоянии, она теперь не представляет опасности! Так какого чёрта, скажи мне, какого, блядь, чёрта?!       – Видишь, парень, ты всё прекрасно понимаешь. Ты знаешь, что мне незачем трогать твою ненаглядную девицу, но почему-то всё равно осыпаешь меня глупыми вопросами, – Сабини вновь опустился на свой стул, перевёл дыхание, снял шляпу, всучив её помощнику. Он сложил руки на коленях, попытался опять стать собранным и спокойным. – Я скажу тебе так, Генри. Скажу, как на духу, потому что у меня больше нет чёртового времени, чтобы тратить его на твоё неуважительное поведение с тем, кто протягивает тебе руку помощи. Это Томас Шелби подстроил аварию на вустерском ипподроме. Я в курсе, потому что он сделал это, выполняя условия нашей с ним сделки: Шелби достаёт мне жеребца по кличке Атлас, а взамен получает лицензию на букмекерские точки ипподрома. На девчонку мне было плевать с самого начала, это была проблема «козырька», и он разобрался с ней так, как посчитал нужным.       «Разобрался»... «с проблемой»... У Генри перехватило дыхание от ужаса, злости и обиды, в горле застрял ком. Грудь стянула раскалённая цепь, которая плавилась под высоким градусом, обжигая лёгкие и сердце.       – Что касается недавнего случая в вустерской больнице, то я, твою мать, не имею к этому дерьму никакого отношения, тебе, блядь, ясно?! – начал Дарби дипломатично стойко, а закончил, брызжа ядовитой слюной, как одержимый фанатик. Выпустил напряжение через нос, проглотил нетерпеливый гнев. Остыл. – Как тебе наверняка известно, мальчик, сейчас мы ведём войну с Острыми козырьками. И победителем из неё выйдет тот, на чьих руках будут все карты. Томми Шелби надеялся заполучить себе козырь – Викторию Мартин, хозяйку жеребца, которого я всё ещё хочу заполучить, – и поэтому подстроил её отравление так, чтобы обвинить в этом меня. Наша обворожительная мисс жокей уже порядком нахлебалась сладких речей цыганского оборванца, не так ли? Она теперь в его власти, Томми Шелби добился, чего хотел. И теперь ему осталось только вывести меня из игры. Но будь я проклят, если ему это удастся!       – Я был прав... – прошептал Генри леденеющим от ужаса голосом. – Я всё это время был прав.       Острые козырьки – зло. Томас Шелби – дьявол. Генри всегда знал правду, не боялся говорить о ней вслух, и вот теперь он не чувствовал от этого никакой радости или удовлетворения от собственной правоты. Он чувствовал стылый ужас, бегущий по венам, катастрофическую неизбежность новой трагедии, которая случится неминуемо, потому что Томас Шелби, Генри знал, ни перед чем не остановится. Глаза Генри наполнялись слезами, воздух не мог пробиться к верхним дыхательным путям, застревал в груди. Виктория погибнет рядом с этим чудовищем, погибнет, глядя в бездонно равнодушные глаза человека, которому рискнула поверить. Она станет пеплом войны между итальянцами и Шелби. Он и она уже одной ногой в могиле, только Генри это осознаёт, а Виктория – не может. Эту смертельную машину уже не остановить.       И в тот миг, когда Генри почувствовал катящиеся по щекам слёзы бессилия, когда услышал рваные клоки собственного дыхания, которое норовило его задушить, Дарби Сабини вновь заговорил:       – Я хочу предложить тебе сделку, Генри. Ты, как человек, вхожий в круг какого-никакого доверия Острых козырьков, поможешь мне избавиться от треклятого Томаса Шелби. Станешь моими руками и глазами в стане врага. В обмен на это, сразу же после того, как дело будет сделано, в тот же час, даю тебе слово, ты получишь шанс уехать далеко отсюда вместе с мисс Мартин и стопроцентные гарантии, что ни мои люди, ни выблядки из Смолл-Хит вас не тронут. Два билета на пароход до Нью-Йорка первым классом. Они уже лежат в ящике моего стола в Лондоне.       Не Фрейзербург, но что-то такое, о чём Генри не смел и мечтать. Не разделять одну землю с гнусными уродами, живя в постоянном страхе, что никакие государственные границы не остановят этих диких зверей, а убежать от всего этого кошмара за океан, раствориться в жизни там, где никто и никогда до них точно не достанет. Но что-то во всей этой красивой сладостной утопии было не так.       – Вы заберёте Атласа? – спросил Генри.       – Ты, кажется, всем сердцем любишь эту девушку, правда? Так с какой стати тебя волнует её конь, когда её жизнь сломана из-за чужих амбиций? Я предлагаю тебе не думать в этой ситуации, парень. Думать тут уже не о чем. Если ты откажешься от моего предложения, ты будешь убит прямо сейчас, а Виктория Мартин – завтра. И если тебя убьют мои парни, то твою девушку – планы Томаса Шелби. Вы с ней заточены в горящей клетке. А я предлагаю вам путь отступления. Не глупи, Генри.       Ещё один шанс спасти Викторию от повисшего над ней ужаса, который она упрямо не хочет замечать. Ещё одна возможность, на этот раз, верил Генри, подлинно действенная, чтобы призвать к ответу их обидчиков. Теперь, когда Генри знал правду, его переполнило чувство всесильности. Казалось, будто теперь сами Острые козырьки ему не помеха, сам Дьявол.       Кулаки Генри сжались до хруста в пальцах, слёзы на глазах высыхали. Он произнёс затверделым уверовавшим голосом:       – Томас Шелби и его братья заслуживают самой мучительной смерти.       – И твой ответ?.. – подытожил итальянец.       Но Генри молчал. Он молчал, потому что ему было известно ещё кое-что – пока он обсуждает с мистером Сабини заговорщический план против Томаса Шелби, глава Острых козырьков уже продумал все свои дальнейшие действия и обогнал их на шаг или два. Генри не представлял, как работает Сабини, зато успел выучить привычки и образ мышления главы семьи Шелби. Вот, почему, пойти против него в открытую он не представлял чем-то, чего можно добиться по щелчку пальцев. Это не тот противник, который придётся на один зуб «простому счетоводу». Но, возможно, тут же оговаривал сам себя Генри, это под силу и «простому счетоводу», если заручиться поддержкой не менее опасного человека.       Благополучие Виктории Мартин или совестливые принципы, не позволяющие Генри обвешать себя новыми грехами? Желание спасти любимую или страх залезть ещё глубже в то, в чём и без того уже увяз по самые уши? Генри был изнурён сегодняшним днём, выжат до последней капли, а потому знал, что сделать правильный выбор сейчас не сможет. И, если уж говорить начистоту, ни один из возможных исходов не будет правильным. «Правильное» они оставили в тех днях, когда единственной проблемой Вик и Генри были платья и пиджаки, в которых они сами себе не нравились на фотографиях Киллиана МакКаллена.       В голове Генри вдруг зазвучал голос матери, мягкий и немного тревожный, каким он звучал в те далёкие вечера, когда им с ней доводилось слышать сдавленный плач из комнаты, где спала малышка Вик: «Ты должен за ней присматривать, Генри. У неё никого нет, кроме тебя. Мир полон злых людей, которым чужда совесть, чуждо слово Божье, но никто из них вас не сломает, пока вы вместе. Крепко держитесь за руки, Он на вас смотрит и не отвернётся от вас. Береги Викторию. Молись за неё, потому что сама молиться она не станет. И будь сильным».       Ответ затянулся, да и Сабини уже убедился по остолбеневшему выражению лица Генри, что прямо сейчас ответ он ему не даст. Итальянский босс сегодня решил быть великодушен и снисходителен не только к Генри, но и к самому себе, ведь терпение его уже было на исходе, и такую роскошь, как ожидание, он едва мог себе позволить в складывающихся обстоятельствах. Сабини встал, застегнул пуговицу пиджака, а его помощник забрал его стул. Двое парней вышли из-за спины повисшего над своими ногами Генри, поставили недалеко от прикованного к стулу парня ведро с водой и ушли. Сабини обмолвился, что придёт за ответом позже, но тогда без него уже не уйдёт, и шагнул в темноту. Пять или шесть шагов, скрежет тяжёлой металлической двери, хлопок, режущая слух тишина. Теперь Генри слышал лишь оглушительный стук собственного сердца в ушах. Он висел на краю пропасти на старом ржавом тросе. Он готов был упасть.