Ты был моим лучшим другом

Изуку стоит с ножом в руке, совсем не понимая, что только что произошло. Но, где-то там, внутри, всё настолько приятно, что сердечко неугомонно стучится, словно сейчас выпрыгнет. По щеке течет ещё горячая, совсем свежая кровь, что вызывает волну наслаждений. Когда это началось? Когда он захотел порезать себе руки, а после и живого человека? Самого близкого, почти родного… Своего друга. Когда ему стала нравиться кровь? Когда он впервые взял в руки медицинский шприц? Вместе с кровью из него выходила вся дрянь, что накапливалась за весь день. Это уже было не увлечение, а полная, совершенная зависимость. Зависимость — резать себе руки. Возможно, всё бы на этом закончилось, если бы ему этого не было мало… Было даже удивительно, когда Кацуки всё же согласился пойти с ним гулять под ночным небом, наслаждаться променадом. Оба соврали, что ночуют друг у друга, а сами пошли шастать всю ночь.  — Эй, тебе ведь нравится Шото? — будто с каплей надежды на отрицательный ответ, спрашивает Изуку.  — Нравится? — Кацуки прислоняет свои пальцы к подбородку, делает задумчивую гримасу, а после выдает:  — Нет, мне никто не нравится. — он улыбается, но Мидория замечает. Улыбка-то фальшивая… Как он мог предать меня? Как посмел влюбиться в дорогого мне человека?  — Маленький лгунишка. Слезы уже не идут. Они просто закончились. Влажные дорожки, оставленные слезами, сменяются кровавыми пятнами, а возле ног разливается большая лужа чужой крови. Кровь собственного друга…  — Эй, Каччан. Почему ты соврал мне? Если бы не это, я бы не убил тебя? — дикий взгляд на фоне луны, сменяется непонимающим, будто осознавая, что он сделал.  — Почему ты не отвечаешь? Точно… Ты уже мне не ответишь. — вытирая кровь об собственные брюки, Изуку делает еле заметный со стороны, совсем не глубокий надрез на шее, но этого хватает.

Хватает, чтобы упасть рядом с мертвым телом.