Кудряшки

Эмма была недовольна. Сколько себя помнила, ей никогда не нравились эти огненно-рыжие кудри, с которыми хрен, что можно сделать. Сколько бы она не старалась, никогда не удавалось их выпрямить, нормально расчесать или пригладить, чтоб они не стояли торчком. Эмма всегда хотела длинные прямые приятные на ощупь волосы, как у ее подруги Анны, чтоб можно было их заплетать в красивые, такие же длинные косы. Но. Но, к сожалению, родилась девочка с проволокой на голове, ещё и вьющейся. И вот сейчас девушка стояла у зеркала и с негодованием рассматривала очередной взрыв макаронной фабрики у себя на голове после сна. Взяв в руки расчёску, Эмма, вздохнув, принялась аккуратно приводить сие нечто в порядок, стараясь обойтись без лишних жертв и избегать вырванных несчастных, а то такими темпами и облысеть в свои семнадцать уже можно. Так и проходило каждое ее утро, где большую часть времени она боролась с лохмами на своей бестолковке, смотря в небольшое зеркало на стене у себя в комнате, стоя босыми ногами на холодном полу и пытаясь насладиться утренней тишиной, которую нарушали изредкое ворчание девушки и еле сдерживаемый смех, на который Эмма старалась внимания не обращать. Норман никогда не пропускал это утреннее шоу. Он каждый раз вставал в одно и то же время вместе с Эммой и тихонько крался по коридорам в сторону комнат девочек, чтобы провести эти утренние часы вдвоем наедине с любимой, ибо все остальное время приходилось им нянчиться с малышами и помогать маме, как самым старшим в приюте. Он сидел и просто любовался ей, положив острый подбородок на сложенные руки на спинке простенького деревянного стула. Смотрел на нее с неким восхищением и нежностью, слегка улыбаясь и смеясь, когда его рыжуля выходила из себя и мило начинала сердито кряхтеть и сопеть, словно ёжик. Вот и сейчас его голубые глаза наблюдали за тем, как девушка хмурится, убирая оставшиеся волосы с зубчиков расчёски, а его губы растянулись в весёлой улыбке. Эмма, заметив это, фыркнула: – Смешно тебе. Вот побреюсь налысо – будешь знать. Норман расхохотался в голос. Эмма удивлённо моргнула, отложив расчёску на тумбу, и скрестила руки, поворачиваясь лицом к парню, что не переставал тихо заливисто смеяться. – Ну и чего смеемся? Больше утренних представлений тебе не будет, ибо рыжий клоун уйдет в отставку по причине внезапной гладкой лысины. Смотря на то, как этот белобрысый парнишка смеётся, ей самой было уже трудно сдерживать улыбку, хоть эта ситуация ее не очень-то и веселила. – Такая смешная, – сказал он, вытирая рукавом подступившие слезы. Эмма по-доброму широко улыбнулась и повернулась обратно к зеркалу. При виде своего отражения, улыбка спала, и вернулось то кислое выражение лица. Она простояла так несколько минут точно, пребывая в своих мыслях и не обращая внимания на смех ее товарища. – Ненавижу кудряшки... Норман притих. Редко бывало, когда он слышал из ее уст это слово. «Ненавижу». Более того, он знал, что она считала это слово неприемлемым и отвратительным. И с чего вдруг она так завелась? Конечно, каждый человек недоволен чем-то в своей внешности. Кто-то комплексует из-за большого выдающегося носа. Кто-то – из-за веснушек или косоглазия с низким ростом напополам. Но ведь не повод же разбрасываться такими словами из-за подобного пустяка. Кудряшки. Ну кудряшки, господи, и что? Парень поднялся и тихими шагами, почти бесшумными, подошёл к девушке и встал за спиной, как-то обеспокоенно смотря ей в большие зелёные глаза через отражение. – Ты хочешь сказать, – осторожно начал Норман, все так же не отрывая взора от ее очей, – что вот это вот наивное, временами безрассудное, всему вечно радующееся и весь мир любящее солнце, стоящее рядом со мной, ненавидит часть себя? Эмма ещё больше нахмурилась и опустила взгляд. – Всех вокруг учит любить и ценить себя, а сама в тайне от всех ненавидит, – Норман сделал паузу, особо выделив это слово, – свои прелестные кудри? Парень ухмыльнулся уголком губ, обнял девушку за талию и хмыкнул ей в ухо: – Вот же ж лицемерка. И укусил. Да. И укусил больно за ухо, да так, что Эмма от неожиданности вскрикнула и даже подпрыгнула, возмущенно ойкнув. – Я, конечно, знал, что ты не в восторге от своих волос, – продолжил он, вновь прикусив маленькое аккуратное ушко, но уже не больно, а нежно и даже приятно. – Но у меня и мыслей не было о том, что тебя настолько все не устраивает. Дурочка. Он начал опускаться ниже лёгкими поцелуями от шеи к оголенному круглому плечику. Эмма в свою очередь просто стояла со всё ещё пасмурным лицом и не двигалась, стараясь как можно тише дышать, ведь все это ей определенно нравилось, но показывать того она не собиралась, ибо гордость – штука такая. А Норман не останавливался. Зарывшись лицом в ее рыжей лохматой шевелюре, руками он забрался под ее ночную длинную рубашку и, едва касаясь нежной кожи, холодными пальцами провел вдоль выпирающих рёбер, вызывая табун мурашек на ее теле. Эмма не сдавалась. По крайней мере, пыталась не подавать виду, что действия Нормана ей были крайне приятны. А когда его руки подобрались ближе к груди, девушка предприняла вялые попытки высвободиться из его объятий, скорчив максимально недовольную, по ее мнению, гримасу, как бы показывая, что ей не по душе его прикосновения. Он вновь умиленно улыбнулся и прикрыл глаза, медленно вдохнув запах ее волос. – Такая смешная. Эмма фыркнула, вновь напоминая собой колючего ёжика, и попыталась убрать все ещё приближающиеся к маленьким холмикам руки любимого: – Сам такой. Рассмеявшись, Норман повернул девушку к себе и холодными шершавыми руками обхватил ее круглое детское личико. – Люблю тебя, – тихо сказал он и поцеловал девушку в лоб. Та обхватила пальчиками его тонкие кисти рук и зажмурилась, всем телом сжавшись. Ему нравилась ее смущать, а подобные слова, сказанные искренне, Эмму стесняли не по-детски. – Люблю тебя всю. Оторвавшись ото лба, он чмокнул ее в нос. Руками парень вновь зарылся в ее кудрях, слегка сжав их в кулак: – И волосы твои люблю. Мне всегда нравились твои кудряшки. Почти невесомо он коснулся губами ее пухлых губ, оставив на них невинный поцелуй. Эмма уже не пыталась отстраниться от Нормана. Много ей сил потребовалось, чтобы не пустить слезу. Она знала, что ее белобрысик любит ее, и любит очень сильно. И прекрасно понимала, что ему крайне неприятно слышать, что его всем сердцем любимая девушка так к себе относится. И понимала она, что зла он не держит на нее и все равно продолжает относиться к ней хорошо и недовольства не высказывает по поводу ее поведения. Она сама потянулась к нему за следующим поцелуем, встав на носочки, клюнула его, немного промахнувшись, в уголок бледных губ и прошептала, всем своим существом прижавшись к парню: – Извини. Она подняла голову, посмотрела в голубые добрые глаза. – Теперь и я свои завитушки любить буду. Оба они вздрогнули, когда тишину нарушил громкий стук в дверь и голос их вечно хмурого и неразговорчивого друга Рэя: – Будете так долго миловаться – весь завтрак пропустите. А там, между прочим, сегодня тот самый омлет. Поторопитесь, если не хотите, чтобы Дон все съел до вашего прихода. Эмма рассмеялась, быстро накинула поверх майки лёгкий белый сарафан и, забыв про башмаки и свое гнездо на голове, босой выбежала в коридор. Норман смотрел ей вслед и не переставал улыбаться, умиляясь своим рыженьким солнышком.