сitrus aurantium

Тэхен, будто выпрыгивая из сна, подскакивает с подушек от сковывающего его тело напряжения. Сердце бьется учащенно и сбито настолько, что паника охватывает его на доли секунды, не позволяя до конца расслабиться и отогнать судорогу, давящую грудную клетку и мешающую снова дышать. От испуга лихорадочно шарит по прохладным простыням, мокрым кое-где от собственного холодного пота, и стонет, надрывно и болезненно, не находя такое нужное ему тепло. Беспокойным и суетливым взглядом охватывает спальню, но видит лишь серость ночной темноты, режущей глаза лимонно-желтым светом уличных фонарей, что заглядывают в окна. Циферблат на телефоне мерно отсчитывает минуты давно ушедшей полуночи. В комнате прохладно, чуть отдает сыростью прошедшего дождя, что утомляет зябкостью и проходится по влажной коже мурашками. Тэ любит дождь, но сейчас ему почему-то до нестерпимого холодно, бьет крупной дрожью. Снова надсадный стон, тягучий и тяжелый, вырывается из глотки, будто кровь потоком бежит и скатывается по стенкам горла, затапливая связки. Тэхен хочет встать. Дойти хотя бы до крана в ванной, ошпарить ледяные руки горячей водой, чтобы унять озноб, отвратительный и мерзкий. Но ноги не слушаются, скованные каким-то животным ужасом, не побежденным даже спокойным розовато-желтым светом настольной лампы. -Тэхен? Он тут же вскидывает голову, утыкаясь воспаленным от подступающих слез взглядом в крепкую и такую знакомую до истомы фигуру в проеме собственной комнаты. Облегчение приходит сразу же, вырываясь шумным выдохом. Страх отпускает, убирает от тэхеновой глотки свои когтистые лапы, не оставляя следов. Чонгуково спокойствие всегда расслабляет Тэхена. Он, горячий и расслабленный ото сна, одним присутствием разгоняет холод и сырость мрачной ночи. -Ты в порядке? Чонгук подходит медленно и неторопливо, словно большая кошка: шагает протяжно и тягуче, напрягая косые мышцы голого живота и сильные бедра. Персиковый свет ночника льется по его смуглой коже карамелью и медом, спотыкается о рельефы мускул грудной клетки и пресса, отзываясь томлением внизу живота. Рот полон вязкой слюны, потому Тэхен лишь хрипло шепчет «иди сюда», медленно скатываясь от изголовья кровати и комкая в ногах тяжелое одеяло. Неуклюже встает на колени, проваливаясь ими в мягкий матрас, и ждет, утомленный отчаянием и тревогой. Он протягивает руки в попытке дотянуться за живительным теплом. Хочет снова чувствовать лишь силу и уверенность Чонгука. Как можно не любить этого мужчину? Такого сильного и горячего, мощного как самый большой термоядерный реактор, пускающий его сердце в бешеный ритм каждый чертов раз, когда бы Чон его не коснулся, как бы на него не посмотрел. Это похоже на бред или помешательство в самой их жуткой форме. Это вспарывает грудь поломанными ребрами, скапливается гранатовой кровью у сердца и легких, дыхание сразу шумное, частое, прерывистое, с хрипом и стонами. Его взгляд немного строгий и тягуче-черный, с легким осадком беспокойства на самом дне вязко-агатового зрачка. Чонгук подходит ближе, вставая у подножья кровати, высокий и крепкий, буквально подчиняющий себе. Тэхен, дурной, думает, что прямо сейчас встал бы перед ним на колени, если бы тот попросил. Отсосал бы глубоко, мокро и с оттяжкой, как Чонгук любит больше всего. Кто смеет стыдить его за это? Они любят секс, когда почти до стыдливого грязно, влажно и горячо даже в одурманенной лихорадкой голове. Тэхен плохо соображает. Мягко целует раскаленную от сна шею Чона холодными губами, прикусывает, чуть оттягивая кожу, косточки острых ключиц. Падает лицом к зубчатым мышцам* упругого бока Чонгука, утыкаясь носом в ребра, и замирает. Его тело после секса всегда пахнет потом, миндалем и молочным мылом (но чаще, надо признать, банановой смазкой). Тэхена от этого ведет пуще кокаина, шумит в ушах сильнее звонкого курения крэка, характерно щелкающего в затылке и рту*. Он несдержанно и грубо клеймит чонов бок пыльно-синим пятном засоса, услышав в ответ краем уха тихое шипение мужчины, и глядит наверх, в глаза, смотрящие в упор, открыто и чисто. У них все так. По-другому и быть не могло. Он тянется вверх, трогает леденцово-розовыми губами густые ресницы и опускает взгляд. Тэхен завороженно и слегка отстранено рассматривает его руки. Сразу чувствует себя будто плененным их необычайной упоительностью. Сам себе в этот момент кажется едва ли не сумасшедшим, но по-настоящему Тэ это волнует мало. Опускает взгляд на предплечье мужчины, мягко проводит тонкими пальцами по смуглой коже. На внутренней части руки она более мягкая и чуть более светлая. Тэхен обхватывает своей кистью его руку и с силой ведет ладонью от локтевого сустава, опускаясь все ниже: отчетливо ощущаются твердость костей и сила охватывающих их мышц. Прослеживает глазами синеватый рисунок сосудов под загорелой кожей, чуть выступающие вены, по которым, клокоча и кипя, бежит кровь, темно-бардовая, пунцовая, терпкая и тягучая. В ней все его существо. Липкая и вязкая, наполненная мощью и обжигающей пылкостью, она питает все тело мужчины горячностью и присущей лишь ему темпераментностью, заставляющими Тэ в очередной раз сходить с ума от одного его вида. Он горячий, как печка, до такой степени распаленный, что кажется, будто его кожа обжигает ладони. От одного прикосновения Тэхен испытывает чувства, подобные тем, что возникают, когда оказываешься в самом центре нагретого солнцем Сеула, разгоряченного жарой асфальта и металла небоскребов, накаленных до предела полуденным зноем. Тэ не знает человека, порождающего в его голове больше противоречивых мыслей. При всей своей жгучести и разогретой донельзя необузданности, Чонгук создает впечатление холодного и отрешенного мужчины, которому едва ли есть до вас дело. Иногда даже сам Тэхен не знает, стоит ли ему надеяться на его внимание, должное по всем принципам и определениям быть всецело его. Спокойный и строгий, словно скала, он поражает своей порой слишком внезапной апатичностью. Хмурится, сводит на переносице широкие темные брови, будто в виски его бьется с нажимом боль. В такие моменты Тэ с трудом может оторвать от него взгляд хоть на секунду. Он все такой же горячий, смуглый, словно утопленный в лете, но черты его лица становятся острее, линию пушистых и длиннющих ресниц словно кто-то умело подчеркивает черным кайалом*. Теплые оттенки чуть блекнут, уступая место легкой безучастности и суховатости, они холодят его обычную порывистость, подчеркивая силу и твердость подтянутой фигуры. Тэ трогает чуть прохладными пальцами его запястье, сразу чувствуя колебание пульса. Сердце бьется ровно и уверенно, с силой сотрясая широкую грудную клетку и легкие. Он позволяет себе сдвинуть наверх серебряный тонкий браслет, который подчеркивает его и без того очевидную смуглость. Кожа здесь мягкая и тонкая, потому эта часть руки Чона кажется обманчиво хрупкой. Где-то в глотке застревает дикое желание дотронуться, что Тэхен и позволяет себе после секунды раздумий, касаясь запястья губами. Сладость чувств настолько огромна, что он почти ощущает на собственных зубах скрип приторного тростникового сахара. Эмоции от прикосновения отдают в грудине легкой остротой. Кожа запястья бархатистая и горячая, согретая ласковым вечерним теплом и годами жизни под бархатистым солнцем Пусана. Сердце тут же бьется чаще, с шумом толкаясь о ребра. Тэхен едва ли может игнорировать это щемящее покалывание, до безумия приятное, где-то в районе солнечного сплетения. Оно плавно переходит из грудной клетки в глотку, а затем в затылок и макушку, мучает, подогревает и дурит. Несдержанность берет верх. Тэ окончательно перестает осознавать, что творит, спускаясь губами ниже, в углубление широкой и крупкой кисти. Кожа тут более толстая, чем на запястье, слегка грубоватая, но жаркая и до безумия теплая. Утыкается носом, чувствуя прерывистые и неровные линии ладони Гука. Она сухая и прогретая его внутренним зноем, ласковым спокойствием и светом. Тэхен мягко целует и, отрываясь, переносит взгляд на пальцы: длинные, с сильно выступающими фалангами, выразительные и крепкие, с широкой ногтевой пластиной. Тыльная сторона ладони чуть прохладнее, суховатая и загорелая, украшенная разветвлениями расширенных вен, отдающих цветом берлинской лазури. Касается возвышений твердых костяшек, чуть поцарапанных, проводит по ним кончиками пальцев, снова плавно опускаясь к внутренней стороне ладони. Тэхен последний раз окидывает ее взглядом и прижимает к собственной щеке, в приятном томлении прикрывая глаза. Чонгук издает лишь тихий смешок, наверняка искривляя губы в излюбленной усмешке, и начинает легко гладить скулы парня своими горячими пальцами. Тэ утыкается носом в его запястье, шумно вдыхая ночной воздух от столь небольшой, но такой необходимой ласки. Его руки пахнут флердоранжевым маслом* и солью. Будто собственной кожей чувствуешь терпкую прохладу пляжной гальки и чистоту морской воды, такой спокойной, но неохватной и сильной. Настолько сильной, что буквально ощущаешь свою физическую перед ним беспомощность. Господи. Весь его вид вкупе с потрясающим запахом лишают рассудка. Как помешанный Тэ трется щекой о ладонь, хочет прижаться ближе и остаться где-то там, под его крепкой шеей, чувствуя огромную внутреннюю мощь, обжигающее до самого сердца тепло, которое пробирается в каждый уголок собственного тела. -Опять плохой сон, детка? – в тишине комнаты голос Чонгука звучит грубоватым бархатом. Привычное прозвище оседает в грудной клетке Тэхена ласковым теплом чего-то родного и уютного, солнечно-сладкого, как самый вкусный на свете тарт*, кисловатый от черники. Тэ молчит в ответ, отстраняется удивительно резво и тянет вместе с собой вниз и серые спортивные штаны Чонгука. Мужчина отвечает на это лишь стройным мягким выдохом, полным удивления и совсем чуть-чуть по-детски чистого восторга. Что ж, возможно, сегодня банановая смазка еще пригодится.