Нерассказанное

      Грейс никогда не расскажет, что она смотрит на Уилсон и готова покляться, что, боже, в своем неизменном белом халате и бледными, почти невидимыми, тенями цвета розового золота та похожа на слияние всех античных богинь красоты, и Грейс готова возводить в ее честь памятники, создавать скульптуры, воспевать оды, денно и нощно молиться на ее образ.       Хаус будет молчать до конца своих поганых дней о том, что мягкая улыбка чуть потрескавшихся на декабрьском морозе губ оставляет самые болезненные раны на теле. Они ноют, кровоточат и, в конце концов, застывают багряными струпьями на коже, а Грейс, скуля, царапает каждый. Хаус стремится избавиться от этих ран, но они никогда не заживают, а лишь болят сильнее.       Она не даст никому узнать, догадаться, не допустит мимолетной мысли, что в чужих коленях и запахе Lanvin Eclat она находит больше утешения, чем в алкоголе, викодине и героине. Голос Джейн заставляет чувствовать опьяняющую и совсем недолгую эйфорию, будто после какой-то дешевой наркоты, вот только Уилсон для Грейс дороже ее же жизни и всякой чести.

***

      Джейн всегда была оригинальна в подарках, с этим никто не пытался спорить. На день рождения она дарит Грейс статуэтку куда-то бегущего пса, на Новый год — набор с редкими сортами кофе, а в апреле — новость о том, что умрет через полгода и оставит Хаус загнивать в собственном отчаянии, что, на самом деле, стоило сделать еще давно.       Полгода       Полгода Хаус старается запомнить все оттенки теней на веках Уилсон, все ее улыбки и печальные взгляды. Грейс до боли вдыхает запах цветочных духов, вглядывается в линии на чужих ладонях. Впервые она чувствует страх настолько сильный, что его не могут заглушить ни одни таблетки, шприцы и бутылки алкоголя.       Полгода вместе с организмом Уилсон разрушается мир Грейс. И она продолжает молчать. Временами ей хочется говорить о том, как сильно любит Уилсон, срывать голос в истериках и жалеть их дружбу, ставшую горьким осадком в горле.       Вот только имидж дороже искренности.       В день своей смерти Уилсон просит Грейс время от времени навещать ее семью, а на похоронах включить ABBA. Хаус смотрит на нее глазами побитой собаки и думает, что ей плевать на всех братьев и сестер Джейн, и что ABBA отстой, но молчит, разбиваясь о стены собственного отчаяния. Они говорят о рок-н-ролле, о последнем сезоне Клиники, о концепции аномии и других совершенно ничего не значащих в этот момент вещах. Они говорят до тех пор, пока голос Грейс не начинает отражаться от стен с цветочными обоями.       В октябре мир остается таким же, автобусы не меняют своих маршрутов, собака продолжает куда-то бежать, а Хаус — захлебываться в собственном лицемерии. Однако в воздухе больше не витает легкий запах цветов, со стола пропадают нюдовые тени, и Грейс больше не видит лицо Уилсон, закрывая глаза. На то, чтобы забыть все те черты, которыми она так усердно пыталась пропитать свою память, хватило нескольких дней.       Хаус остается наедине с нерассказанным.