Кто морю сердце отдал

Тортуга встречает командора с непривычным и оттого поразившим его радушием. Здание трактира распахивает свою скрипящую дверь навстречу новому гостю и обдает его множеством звуков, запахов, красок — не упасть бы прямо тут, думает Александр Христофорович, у которого аж в глазах рябит с непривычки. Одной рукой уцепившись за стену, он щурит настороженно серо-зеленые глаза, пытаясь с собой совладать и сориентироваться в пространстве; оное же, в свою очередь, похоже для него на безвкусное пестрое платье блудной девицы, чье великое множество мельтешит да под ногами путается в Тортуге на каждом шагу. Одна из них внезапно вырастает откуда-то из-под грязных половиц (и откуда взялась только, окаянная, досадует командор) прямо перед Бинхом и, слащаво улыбаясь, виснет на его плече, с придыханием щебеча что-то на неведомом языке. Александр Христофорович брезгливо кривит тонкие губы, но оттолкнуть не решается — все ж манеры, как-никак, о себе знать дают. Зато решается Яшка, да еще как: цепко подхватывает барышню под острый загорелый локоть и стряхивает ее с командора, словно мусор, к вороту прилипший. Девица обиженно поджимает алые губы, но не успевает и слова сказать — один из пиратов, проходящих мимо, приобнимает ее за талию, увлекая за собой. Яшка удовлетворенно хмыкает и тащит Бинха к столу, не слушая возражений. А возразить Александру Христофоровичу хочется. Претит ему невыносимо пьяный хохот, что из-за каждого стола раздается. Передергивает всего командора от неловкости, когда замечает он то и дело страстно целующиеся парочки по темным углам, ничуть не скрывающиеся от чужих глаз. И так все это не похоже на светские приемы, где Бинх бывать привык, что кажется ему, будто спит он и сон дурной видит. Яшка — единственное, что в этом кошмаре есть светлого. Молодой пират командора за стол усаживает и напротив него свой стул седлает, на деревянную спинку для удобства локти сложив. — Ну как вам у нас в гостях? По душе ли наш прием? — интересуется Яшка шутливо и красивым жестом руки обводит помещение. Александр Христофорович вскидывает из-под широкополой шляпы на собеседника красноречивый и очень тяжелый взгляд. — Я все еще считаю вашу затею глупой выдумкой, лишенной смысла, — сухо чеканит Бинх и руки на груди скрещивает, хмурясь. Он чувствует себя глупо, поддавшись воздействию настойчивых уговоров и выразительных темных глаз, согласившись на эту авантюру и вообще явившись в пиратское логово. Яшка чувствует это и смягчается, ближе на стуле своем придвигаясь, чтоб плечом чужого плеча касаться. Рука пирата за плечи Бинха обнимает в примирительном жесте. Хоть и старается Александр Христофорович никак этого не показывать, не шевелится даже, но оттаивает. — Я ведь как лучше хочу, командор, — тихо выдыхает Яшка в самое ухо, прикрытое светлыми кудрями, будто не замечая, как вздрагивает мужчина от горячего дыхания. — Поглядели бы вы на себя моими глазами хоть раз, право слово! Вы будто одной работой живете: всегда напряжены и серьезны, всегда компас с картой под рукой храните, всегда осанку прямую держите. А отдыхаете вы когда? — Яшка фыркает и бесцеремонно ладонь свою к губам Бинха прижимает, не позволяя возразить справедливым упрекам. — Сейчас наверняка мне припомните, как на корабле с приятелями своими прогулку совершали, так ведь даже она у вас обернулась целым приключением, когда пришлось вам сбежавшего из тюрьмы пирата ловить… — …и этим пиратом ты был, между прочим… — ворчливо напоминает Александр Христофорович, но голос его звучит глухо из-за прикрывшей рот Яшкиной руки, что позволяет пирату успешно игнорировать попытки командора заспорить. — А когда у вас выдается редкий выходной день, в который ровно ничего не происходит, на что вы его тратите? На книги! — Яшка морщит нос, выражая свое отношение к привычке командора читать в любую свободную от работы минуту. Александру Христофоровичу живо вспоминается, как пират, впервые оказавшись у него в гостях, буравил неприязненным взглядом дверь в библиотеку. Яшка грамотен, что редкость для человека его рода занятий, но к большинству книг относится с демонстративным пренебрежением, если только то не приключенческие романы, конечно: их он готов глотать едва ли не тоннами, при свете свечи до поздней ночи засиживаясь над захватывающими сюжетами. Но Бинх, любовь его полностью разделяя, внимание свое уделяет в большей степени разнообразным энциклопедиям. Яшка решительно не понимает, как можно отводить целые часы столь скучному времяпровождению, и понимать не намерен. Ему нет интереса до того, чтоб в равнодушных текстах о дальних и чудных странах читать; ему бы за штурвал — да поплыть самому в эти самые страны, чтоб своими глазами на все их диковины посмотреть. И командора с собой забрать непременно Яшка желает, чтоб он тоже эти красоты увидеть мог. Александр Христофорович не раз замечал за пиратом острое желание разделить с ним какое-нибудь приключение. Сколько ни вбивал он в дурную кудрявую голову, что опасно им двоим рядом находиться, что Яшке даже по улице пройтись нельзя без того, чтоб за решетку не угодить — все без толку. Глаза у пирата озорные и бесстыжие, а линия упрямо поджатых губ красноречивей любых слов заявляет, что не отступится он от своего. Каждое утро просыпается Бинх с ожиданием вестей об очередной шалости Яшкиной, о которой весь город гудит. А возвратившись со службы, смотрит Александр Христофорович на горе свое луковое, на его кровати от преследования мирно укрывшееся под одеялом, и вздыхает тяжело. Любит Яшка рисковать, а еще больше любит потом хохотать заливисто, глазами лукаво блестеть, слушая истории о том, как его гвардейцы по всему городу ищут. Иногда пират бесследно исчезает, что утренний туман. Одна только пустая постель да огрызок яблока на столе остаются напоминать Бинху, что был тут кто-то, да потянуло этого кого-то неудержимо в порт, в новое плавание. После таких Яшкиных исчезновений вместе с пиратом непременно исчезает один из лучших кораблей королевского флота, а вместе с ним — покой командора, которого немедля в погоню отправляют. И вновь оказываясь на палубе с подзорной трубой в руках, Александр Христофорович задается единственным вопросам: что выдумал Яшка на этот раз? Пиратское воображение поражает Бинха раз за разом, но не меньше его поражает известный ему одному некий факт. Факт заключается в том, что отважные прыжки в пасть кракену и нахальные кражи королевских корон, увлеченные поиски кладов и яростные войны с другими пиратами — все эти авантюры Яшкины затевались не столько из тяги к приключениям, сколько из тяги к одном небезызвестному командору. Бинх в отчаянии закатывает глаза и с некоторой опаской ждет новых пиратских подвигов, призванных привлечь его внимание. Он даже испытывает нечто сродни разочарованию, когда Яшка объявляет ему о своем отъезде на Тортугу. Бинх ненадолго допускает мысль, что попросту наскучил непоседливому пирату, отчего тот решил сорваться с насиженного места и новых знакомств хлебнуть, новых впечатлений — а может, и новых чувств испытать с кем-то помоложе да повеселей. Александр Христофорович в течение суток, покуда Яшка готовится к отплытию, мрачнее тучи по дому своему слоняется, хмурится, смотреть в глаза пирату избегает. Но в назначенный день он в порт все-таки приходит, соблазну поддавшись: как не прийти, коли не увидит он, быть может, никогда более этой широкой улыбки и озорных темных глаз, от вида которых у командора дыхание сбивается еще с первой встречи? Яшка расстроенным отнюдь не выглядит, будто не замечает вовсе дурного настроения Бинха. Вещи на палубу скидывает, с командой своей пиратской перекликаясь; Александр Христофорович в сторону кого-то еще не смотрит даже, трость стискивает в пальцах и отчаянно за самообладание свое цепляется, Яшкой любуясь жадно, как в последний раз… …и совершенно непонятным образом пропускает момент, когда корабль отчаливает. Не обращая ни малейшего внимания на добродушные смешки команды и вспыхнувший на щеках Бинха румянец, Яшка вдохновенно расписывает свой план. Скепсис и замешательство в серо-зеленых глазах Александра Христофоровича сменяют друг друга поминутно, но Яшка так старательно зацеловывает мягкие губы, так взволнованно и горячо извиняется за свои недомолвки, что ссора скомкано завершается, даже толком не начавшись. Секрет долгих Яшкиных сборов перед отплытием раскрывается вместе с интригующим шуршанием ткани. Предложенный ошарашенному командору пиратский наряд выглядит на нем броско и ярко, полностью отвлекая внимание от лица: внешность командора знают слишком многие, чтобы рисковать его кудрявой головой. Облачившись в свой маскировочный костюм, Бинх не без любопытства разглядывает себя в зеркале капитанской каюты. Цепкий взгляд и изучающие касания пальцев отмечают поочередно атлас удобных брюк, шелк светлой рубашки, роскошный жилет с вышивкой, шейный платок и темно-зеленый, будто бы под цвет глаз подобранный, камзол, в тон которому венчает голову широкополая шляпа с пером. Одежда, разумеется, выглядит потрепанной — пираты редко бывают одеты с иголочки, а лишнее внимание привлекать ни к чему — но все дыры аккуратно заштопаны, а грязных пятен на ткани нет. В груди командора приятно теплеет от мысли, что Яшка наверняка сам каждый элемент подбирал, волновался, чтоб Александр Христофорович доволен был. Отчитывать пирата хочется после такого знака внимания еще меньше, чем ранее. Вроде и понимает Бинх, что его практически украли, позволения не спросив, но притом чувствует лишь тихую и слегка стыдливую радость оттого, что не оставили его одного, как он страшился, что с самого начала задумали с собой увезти. Лишь бы назад воротили спустя неделю, как обещались — а больше командора ничего не волнует. На Яшку он все равно цыкает строго, но обмануть этим, конечно же, никого не может. Потому вскоре Александр Христофорович обиду демонстративную отбрасывает и за дело принимается: начинает за командой наблюдать, а после пытаться жесты их повторять. Получается у него поначалу из рук вон плохо, хохочут пираты, потешаясь; но вскоре понимает Бинх, как себя держать, и дело на лад идет. Вот манера речи чужая — грубая, простая, ему она не дается никак. Яшка успокаивает, объясняет, что на Тортуге с чужаками толковать и ни к чему, туда за другим приходят: кто с девицами поразвлечься, кто напиться до беспамятства, кто команду набрать или со старыми знакомыми секретами обменяться. В трактире, на взгляд Бинха, чересчур людно и шумно. Хотя никто к ним не пристает с разговорами, Александру Христофоровичу все равно неуютно. Озирается он по сторонам настороженно, будто вот-вот один из ближайших пиратов вскочит и в драку кинется с ним, обознав командора по какой-нибудь мелочи вроде неестественно прямой осанки или вычурной пряжке на высоких сапогах. Бинх не трус, и сабля на бедре у него отнюдь не ржавая, но воевать в одиночку против дюжины пиратов — не доблесть, а глупость. И Александр Христофорович глупцом себя не считает. Яшка, судя по всему, чувствует себя в трактире как рыба в воде. Заказав выпивку, он придвигается на стуле к командору почти вплотную, своим теплым боком соприкасаясь с чужим. Бинх хмурит брови и поджимает губы, выказывая свое неодобрение — по правде сказать, несколько преувеличенно, пытаясь держаться оскорбленно и смотреть с укоризной, хотя на деле желает махнуть на все рукой, закрыть глаза на очередной пиратский трюк и крепко поцеловать чужие улыбающиеся губы. — По-твоему, это веселье? — ворчание командора выходит почти добродушным, особенно когда на столе появляется ром. — А по-вашему, нет? Разве вам не весело? — Яшка обхватывает пальцами в перстнях одну из бутылок и делает прямо из нее несколько жадных глотков, запрокидывая кудрявую голову. Александр Христофорович смотрит на губы, прильнувшие к узкому горлышку, на дергающийся кадык — и старательно отводит взгляд на стену, чувствуя, как колючее раздражение сменяется приятным жаром. Бинх торопливо пытается потушить его, прикладываясь к другой бутылке, после чего расслабленно улыбается пирату. Бутылка пустеет стремительно, не успевает Яшка и глазом моргнуть. Алкоголь согревает изнутри, разбегается до кончиков пальцев игривыми искорками, будто в груди Александра Христофоровича костер разгорается самый настоящий. И так хочется командору это пламя выплеснуть, что ноют мышцы от неподвижного его положения, то и дело тянутся руки непослушные то бутылку повертеть в пальцах, то Яшке кудри растрепать. Не заметить этого разве что слепой может. Яшка не слеп; Яшка подзывает себе ленивым мановением руки товарища из команды (тот подскакивает, вытянувшись с готовностью: «да, капитан Яков Петрович?») и вполголоса ему что-то втолковывает заговорщическим тоном. Бинх следит краем глаза с оттенком ленивого любопытства, изрядно притупленного количеством выпитого; оттого не сразу замечает командор, как юнец в толпе исчезает, и вздрагивает от неожиданности, услыхав откуда-то звон струн, пьяный шум перекрывший с легкостью. Александр Христофорович на стуле разворачивается и моргает с удивлением, взглядом прояснившимся по людям вокруг блуждая. Расступились пираты, притихли, с интересом на Яшкину команду уставились — а та скрипки да флейты достает (откуда только взяли?), рассаживается деловито на ступенях и капитану своему машет весело. Оборачивается Бинх на спутника своего, уже рот для вопроса открыв, да только спросить не успевает: музыка все слова заглушает, мысли путает. Светлая то мелодия, искренними улыбками лица вокруг украшающая. Самая яркая улыбка — Яшкина, конечно. — Потанцуем, Александр Христофорович? Бинх вспыхивает разгоревшимися ушами так, что едва шляпу свою ими не прожигает. — Что за шутки? Яшка улыбается лукаво, с хитринкой в темных глазах, и за руки командора ловит цепко, со стула поднимая рывком. Александр Христофорович только лишь задохнуться успевает от возмущения — а его уже под локоть за собой ведут. Видит он краем глаза, как переглядываются другие пираты, девушек да товарищей под руки подхватывают, готовые в пляске своей безудержной кружить. Чувствует Бинх явственно, как скачет что-то у него внутри, лихое, радостное, выпивкой разбуженное; не дает оно губы скривить презрительно и на каблуках решительно к выходу развернуться, когда руки Яшкины вдруг крепко командора за пояс обхватывают. — Александр Христофорович, ну что же вы застыли столбом, неужто танцевать не умеете? — насмешливый шепот возле самого лица пускает по спине табун мурашек. Светлые кудри из-под шляпы выбиваются и почти плеч достигают, собранные в хвост шелковой лентой, но не под силу им скрыть покрасневший край уха, которого касаются горячие губы. Ощущает Александр Христофорович, как слова Яшкины будто волну азарта в нем поднимают, горячего и юного, словно бутон розы распустившейся; и то не белая роза, что на аккуратно подстриженном кусте в саду его скромно цветет, а дикая, буйно-шипастая, страстно-алая, что своим благоуханием пьянит. Яшка тоже пьянит, пьянит сильнее любого алкоголя, понимает вдруг Бинх, зачарованно в глаза напротив всматриваясь. Медлит Александр Христофорович, решение свое обдумывая, в затуманенном сознании его то так, то эдак поворачивая. Только выходит, что с какой стороны ни посмотри — поздно к здравому смыслу обращаться, раз уж командор во все тяжкие пустился. Яшка охает изумленно, когда Бинх его от себя отталкивает. На лице его тень непонимания и обиды успевает мелькнуть, но ладонь командора крепко обхватывает узкое запястье и за него пирата вновь ближе притягивает, телом — к телу. Губы Яшки растягиваются в радостной улыбке, едва замечает он в зеленых глазах лукавый огонек, столь редко в них загоравшийся. Александр Христофорович партнера своего в танце ведет неторопливо, подстраиваясь под вкрадчивое воркование флейт. Ступает он мягко — если и стучит каблук, то звук этот сливается с игривой музыкой. В голове пиратской мысль мелькает, что наверняка на балах не раз командор присутствовал и не одну барышню кружил вот так, к себе прижимая ее тонкий стан. Картина эта перед глазами Яшки зыбким маревом плывет, ревностью изнутри грудную клетку опаляя, заставляя Бинха в объятия поймать вновь и самому инициативу перехватить. Тот моргает удивленно, шаг назад делая, но больше отстраниться ему не позволяют, в лицо заглядывая. Александр Христофорович сглатывает от неясного волнения, опасный блеск в черных глазах увидав, и навстречу тянется, глаза прикрыв… Один из пиратов резко ударяет по струнам, подбрасывая под потолок нежное начало мелодии и швыряя горсти развеселых нот под ноги танцорам. Мелодия звучит бодрее, громче, пираты хохотом и свистом зовут за собой тех, кто пока еще к столам стеснительно жмется. Музыканты на ноги вскакивают, покачиваются в такт, будто и сами желали бы в пляс пуститься, если б только инструменты им помехой не были. Бинх, отпрянув, вспыхивает, будто бы застигнутый врасплох за чем-то не вполне приемлемым. Яшка смеется заливисто и подмигивает, голову к плечу склонив — а затем подскакивает на месте вдруг и в пляс пускается, только рукава белые мелькают да бандана на голове красным всполохом горит. Ухмыляется Александр Христофорович многообещающе, шляпу набок заламывая, и морщинка усталости меж его бровей разглаживается окончательно. Яшка на месте замирает и задыхается от восторга, когда Бинх вскидывает голову, выпрямляется — крепкая фигура его, ладная, камзолом щегольским обхваченная, словно создан Александр Христофорович был для пиратских нарядов, — и в такт бойкому звучанию мелодии выбивает краткую дробь сапогами по полу. Повторить подобное мало кто сумел бы. Яшка и не старается, он иным хитростям обучен: одну ногу под себя подгибает и на второй вертится. Один поворот, второй, третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой!.. Несколько ближайших танцоров оборачиваются на фигуру пирата, крутящуюся волчком, свистят одобрительно, а после любопытные взгляды к Бинху обращают: как он на подобное ответит? Яшка, последний поворот завершив, останавливается и тоже смотрит с озорной усмешкой. Щеки раскраснелись под стать бусам на обнаженной шее, дыхание сбилось, глаза сверкают азартом. Загляденье, да только командору любоваться некогда. Он руки в бока упирает, локти расставив, и вновь начинает ловко ритм музыкальный каблуками отстукивать. На сей раз не стоит Александр Христофорович на месте — прямо так, пританцовывая, к Яшке приближается. Тот сразу руки вытягивает, но Бинх от них ускользает, по полу хитрые узоры пляской своей вычерчивая под дружные хлопки зрителей. И где только научился? Яшка себе в уме пометку ставит: надо бы спросить после. А пока он нечестный ход совершает, пиратский — знак музыкантам делает, и те играть быстрее начинают, чтоб сбился командор, запутался в ногах, оплошность допустил, хоть бы одну. Бинх суть уловки слишком поздно понимает, когда мышцы в ногах с непривычки гудят усталостью. Сдаваться — не в правилах командора, оттого он лишь упрямей губы сжимает и на Яшку глядит укоризненно. А тот и рад: ухмыляется довольно и сам танцует, все кружится да плечом поводит игриво. Так и движутся они по кругу; дощатый пол поскрипывает ворчливо, но терпит двоих плясунов. Прочие пираты дела свои забросили, сгрудились вокруг (некоторые аж на столы взобрались, чтоб лучше видеть, что там творится) и кричат, смеются, подбадривая обоих. Музыканты, на действо это засмотревшись, перестают за темпом мелодии следить, и она, замедляясь все сильнее, разливается в воздухе лениво-трепетными трелями струн. Все слабее бьют ноги танцоров в пол, все мягче становятся их взгляды, все ближе друг к другу пират и командор. Когда Яшка ловит ладонь Бинха своей, у того перехватывает дыхание уже не от одного лишь утомления. Совсем близко видит он белозубую улыбку на загорелом лице, не прижаться губами к которой в тот самый момент кажется Александру Христофоровичу смерти подобно. Смерть едва не настигает его в следующее мгновение, когда чья-то пуля метко сбивает с командора шляпу. Яшка подхватывает ее на лету небрежно-изящным жестом, которым Бинх непременно восхитился бы в иной ситуации, и оборачивается к двери. Обзор на нее открыт превосходно — расступившаяся толпа состояла из пиратов, которые, даже будучи хмельными, неплохо смекали, когда стоило убраться с чужой дороги. В глаза Бинху сразу бросается троица у входа в трактир, которая, однако, на пороге не задерживается и вплывает внутрь, огибая столы, покуда не размещается за одним из них — в точности три пиратских корабля, уверенно лавирующие меж скал. Он успевает отметить легкие, будто летящие, одежды их капитана, расшитые чудными узорами, какие командор видал у иноземцев из восточных стран, но вот разглядеть толком вошедших времени нет: Яшка руку командора стискивает с такой силой, что тот морщится и косится на него невольно. — Уходим, — пользуясь гулом в толпе, постепенно возвращающейся к своим делам, практически беззвучно роняет тот, и Александру Христофоровичу достаточно увидеть тревогу на чужом лице, чтоб поверить в то, что дело дрянь. Он подбирает шляпу и кивает едва уловимо, усилием воли подавив поднимающуюся внутри волну тревоги, которая услужливо напоминает, что командор в данный момент с открытым лицом, без шляпы, в самом сердце пиратского логова. Бинх с усмешкой думает о том, что безбашенность Яшки, похоже, заразна. Они почти добираются до двери, прежде чем многострадальной шляпе достается еще один предупреждающий выстрел, сшибающий головной убор на пол. Яшка возводит глаза к потолку, театрально изображая усталость от происходящего, и разворачивается к стрелявшему. — Александр Сергеевич, — учтиво мурлычет он с любезной улыбкой, поднимая одну руку в приветственном жесте. Вторая его рука твердо перехватывает ладонь Бинха на полпути к рукояти револьвера. Не сейчас, понимает командор без слов. — до чего неожиданная встреча! Какими судьбами? Капитан троицы, смуглый невысокий мужчина, вальяжно закинувший на стол ноги в щегольских и явно новых сапогах (интересно, с кого ж он их снял-то, с неприязнью думает командор), белозубо улыбается. Лицо его под шелковой повязкой на кучерявой голове выглядит открыто, приятно и живо, но симпатии у Бинха вызывает ровно столько, сколько может вызывать лицо человека, ни с того ни с сего прострелившего чужую шляпу. Дважды. — Встреча и впрямь неожиданная, Яков Петрович! — голос у капитана звучит мягко, однако не расслышать в нем скрытую угрозу, по мнению Александра Христофоровича, не сумел бы только глухой. — Да вот, слыхал, будто вы в кои-то веки на Тортуге объявились. Вот и заглянул с товарищами потребовать должок. Не откажите в любезности, верните: Николай Васильевич давно ждет. На этих словах один из спутников его, неприметный юноша с занавесью темных спутанных волос пред лицом, вскидывает ясный пронзительный взгляд — но не на Яшку, а на самого Бинха. Неспокойно отчего-то на душе у командора делается, но чудной пират тут же глаза опускает, ускользая, что тень от солнечного света. Встрепенувшись, будто от долгого сна (хотя и двух минут не прошло, вроде бы), обнаруживает Александр Христофорович с немалым удивлением, что Яшка с тем смуглым капитаном да командой его договориться о чем-то успели и к двери трактира направляются. Видит Бинх, как к пирату его бросаются приятели, волнуясь, перекликаются друг с другом; но качает Яшка головой, пару слов негромко произносит, улыбаясь натянуто, и отходят в сторону притихшие товарищи, сливаясь с толпой. Возобновляется пир в трактире, снуют туда-сюда вновь весельчаки, позабывшие о случившемся. Александр Христофорович зубы сцепляет покрепче и упрямо рвется сквозь толпу к выходу. Одного боится командор — опоздать. Не опаздывает. Фонарей в округе нет, но странная компания движется неспешно, растянувшись цепью, будто во тьме не хуже кошек видит. Бинх замечает, как капитан под локоть Яшку держит крепко, беседуя с ним вполголоса. Тот отвечает непринужденно, только пальцы подергиваются едва уловимо, как всегда бывает, когда он нервничает. Командор в легкие воздуха набирает, не раздумывая больше и сомнения отбрасывая. — Эй! Яшка несдержанно поворачивается в ответ на знакомый голос, и улыбка на лице его тает мгновенно. В распахнутых глазах, к изумлению Бинха, читается страх: уходи, безмолвно говорит он, возвращайся в трактир, товарищи тебя доставят к родному порту в целости и сохранности, обо мне не тревожься. Александр Христофорович молча бровь вскидывает, отвечая: столько раз тебя выручал, думаешь, в этот раз иначе будет? И к капитану поворачивается, руки на груди скрещивая. — Куда вы его ведете? — старается командор говорить твердо, но волнение в голосе все ж проскальзывает. — И кто вы такие? Капитан улыбается, с большим любопытством на него глядя, и невольно представляет Бинх, как со стороны чудно выглядит: одет вычурно, сразу видно, что Яшка наряжал по своему вкусу, сам не мальчишка, но молод еще, хоть и мал ростом, прямо смотрит с вызовом. И кудри светлые из-под шляпы выбиваются, дважды простреленной за сегодня. — Я Пушкин, — приветливо отвечает капитан с легким поклоном (однако локоть Яшкин так и не выпускает). — Александр Сергеевич. Мы с командой небольшое дельце имеем с другом вашим, но уверяю, вас оно никак не касается, так что беспокоиться вам не о чем. — А ему? — Бинх на Яшку косится, на лице которого, казалось, застыла болезненно-дружелюбная гримаса. — Что за долг он вам выплатить обязан? Троица переглядывается — как командору чудится, с некоторым замешательством. — Я полагал, — произносит Пушкин не без удивления. — что любому пирату известна эта история, тем более близкому другу Якова Петровича, — уголки его губ взлетают в ехидной улыбке. — Вы ведь близки, не так ли? Александр Христофорович вспоминает об их недавнем танце, грубо прерванном чужой пулей, и краска бросается ему в лицо. Однако отвечает он ровным голосом, стремясь никак своего напряжения не выдать. — Я не так давно в его команде, Александр Сергеевич. К тому же мой капитан не считает нужным делиться подобным даже с близкими. Потому мой вопрос остается прежним. Яшка, тень укора в свою сторону уловив, губы поджимает да глаза прячет. Заметивший это Пушкин усмехается и неожиданно выдает, вновь поклонившись: — Раз так, не откажите в любезности проследовать с нами — не в качестве пленника, так как вы лично пред нами ни в чем не виновны, но в качестве свидетеля того обстоятельства, что долг будет выплачен? Бинх отвечает согласием сразу, решительно кивая и напрочь Яшкины паникующие подмигивания игнорируя, равно как и неодобрительный шепот команды. Лохматый темноволосый пират дергается было в сторону Пушкина, принимаясь что-то лопотать вполголоса, но тот, потирая руки в предвкушении, на свой корабль ведет гостя (точно ли не пленника?), и Александр Христофорович не противится. Чутье ему говорит, что так быть и должно. С удивительным спокойствием он разглядывает на боку корабля буквы — те складываются в надпись: «Золотая рыбка», даже в темноте каждой завитушкой сияя. Правда, Яшка с чутьем командора не согласен. Покорно дожидаясь, пока их проведут на верхнюю палубу, а после — когда ему свяжет руки невысокий юноша (второй из друзей Пушкина), он не сводит с Бинха пристального взгляда. Однако тому не до него: Александр Сергеевич не упускает из вида своего гостя. — Вы не похожи на других пиратов, — говорит он без угрозы, но с опасным любопытством. — и лицо ваше, боюсь, мне совершенно незнакомо. Как ваше имя? Вопрос застает Бинха врасплох, но ответ приходит на ум быстро: память услужливо подкидывает хорошо знакомое имя. — Александр Степанович, — представляется командор, стараясь вложить в интонации беспечность и учтивость в равной степени. — фамилии своей родной семьи я знать не знаю, но воспитала меня семья Тесаковых; их фамилию своей и полагаю по сей день. — Тесаков? — задумчиво тянет Александр Сергеевич, силясь что-то припомнить. Более всего Бинх страшится того, что и впрямь припомнит. Но Пушкин, к его облегчению, лишь пожимает плечами. — Не припоминаю, честно признаться. — Я не особенно приметный, — с деланной скромностью замечает Бинх. Яшка за его спиной громко фыркает, и Пушкин вторит ему, дружески хлопнув командора по плечу. — Не соглашусь с вами, Александр Степанович! Я видывал сегодня, как вы пляшете. Не всякий так умеет, — он щурится лукаво, наклоняясь ближе. — Откройте тайну, где обучились? Рука чужая на плече словно тяжелеет на целый пуд, когда Александр Христофорович холодеет нутром. Рассказы о морских странствиях да своих плаваниях он разворачивать пред слушателями умел и любил — не зря столько книг прочел, воображение способно было по-всякому изощряться. Но Бинх отлично знал, что ложь мелкая, обыденная — не его конек, если некогда было историю достойную выдумать заранее. Приврать об имени своем выдержки ему хватило, однако уворачиваться от каверзных вопросов для него будет равносильно балансированию на грани пропасти. Уж и рот Бинх открывает, еще не зная, что сказать собирается; но не одному ему известно, как тяжело командору душой кривить убедительно. — Довольно вам товарища моего истязать своей любезностью, Александр Сергеевич, у меня от нее уши вянут, ей-богу! — ядовито выплевывает Яшка, щерясь. Не то прикидывается ради спасения дела, не то и вправду приревновал. Александр Христофорович тайком кидает за спину благодарный взгляд и думает, что его устроили бы в равной степени оба варианта. Пушкин запрокидывает голову и смеется, обходя Бинха и приближаясь к пленнику. — Отойдите, Михаил Юрьевич, — тихо бросает капитан юноше, что связывал Яшке руки, и тот послушно делает шаг в сторону. Оружия Александр Сергеевич не достает и останавливается чуть поодаль, показывая всем собой, что вредить никому здесь не собирается. Пока что. — Яков Петрович, вашему другу ничего на этом борту не угрожает. Как и вам, если вы не попробуете выкинуть одну из ваших глупостей, коими славитесь. Бинх невольно вспоминает, как во время одной из их первых встреч плененный Яшка попытался задушить командора собственными бусами. За попытками сдержать влюбленную улыбку Александр Христофорович пропускает момент, когда пленник начинает тихо и убежденно втолковывать что-то склонившемуся к нему Пушкину. — …проявите благородство, коим похваляетесь, и отпустите невиновного человека. Вы сами знаете, что его там не было, да и быть не могло, так ответьте, зачем ему видеть подобное? — Видеть что? — громко вопрошает Бинх, сделав несколько шагов вперед: тревога коварно толкает его в спину к двум капитанам. Уж слишком взволнованным выглядит знакомое лицо, слишком бледным, как у покойника. Александр Сергеевич смеряет дерзкого гостя внимательным взглядом, а затем разворачивается к Яшке обратно, продолжая беседу как ни в чем ни бывало. — Я благороден, но не глуп, Яков Петрович. Я отпущу его лишь перед тем, как мы подойдем к нашей цели. До тех пор он останется на корабле, если сам не пожелает уйти. — Не пожелаю, — зло вмешивается Александр Христофорович. Не привыкший к столь явному пренебрежению, он неосторожно дает волю собственной гордыне. — Вы объясните мне хоть что-нибудь, наконец? Я имею право знать, раз на одном корабле с вами! На миг ему чудится, что капитан его отчитает, как мальчишку, и готовится честь свою отстаивать. Напрасно. Пушкин усмехается недобро и жестом на бочку указывает: присаживайтесь, мол. Дважды Бинху предлагать не приходится, да и Яшка возле устраивается, присмирев. Команда из двух юношей стоя застывает бесшумно, так, что невольно думается: подкрадутся в ночи глотку перерезать — ни звука не услышишь. — Было дело года полтора тому назад, — начинает Александр Сергеевич, трубку из кармана доставая. Ламп, похоже, никто по-прежнему зажигать не собирается. — Шли мы по Северному морю под всеми парусами с богатой добычей, ничто не предвещало беды. Яков Петрович тогда был нашим капитаном, а команда насчитывала почти тридцать человек. Среди них был и ваш покорный слуга, — Пушкин подмигивает своим слушателям, но Бинх отчего-то уверен, что ему одному. Впрочем, капитан сию минуту мрачнее тучи становится. — Удача благоволила нам ровно тринадцать дней и изменила нам на закате солнца. Испанцы, — он произносит это слово с внезапной жесткостью, ненароком напомнив командору, что пред ним пират, пускай и с манерами аристократа. — Испанцы нагнали нас и застали врасплох. На их стороне был не один только эффект неожиданности, но и численное превосходство. Мы дрались, как львы, уж в этом сомневаться не смейте! — Александр Сергеевич гордо встряхивает жесткими кудрями. В ухе блеснула золотая серьга. — Наша команда отвоевала у них один из кораблей, но силы были неравны. Спасения не было. И тогда капитан Гуро объявил, что у него есть некий план… Не желаете ли продолжить сами, Яков Петрович? Бинх почему-то уверен, что тот откажется. Но Яшка с напускным безразличием пожимает плечами и начинает говорить, причем голос его, звучавший поначалу чуть выше обычного, постепенно крепнет и набирает силу. О, актерских данных этому паршивцу не занимать, думает Александр Христофорович с неуместной нежностью. — Я считал так тогда и считаю так до сей поры. Был лишь один выход. Горстка пиратов против десятка кораблей? Мы бы не выстояли, — ухмыляется Яшка, поигрывая перстнями. Бинх не в силах отвести от них взгляд. — Нужно было отвлечь противника, и кто скажет, что мой план хуже других? Он говорит и говорит, то и дело переходя на рокочущее урчание, улыбаясь широко и жестикулируя столь чарующе, что командор едва не ведется на эти уловки, как когда-то. Едва не упускает смысл рассказа, что является, безусловно, Яшкиной целью. Потому что он о том речь ведет, как расчетливо выбирал самых юных членов своей команды, коих почти узнать не успел и о ком не стал бы жалеть долго. Как велел им на корабль захваченный взойти да вести его вперед, только вперед, не сворачивая. Как юные пираты и знать не знали, куда направляются, но приказ выполняли прилежно, испанцев за собой уводя. Как поняли товарищи капитана, что он задумал, и бросились к штурвалу, но было уж поздно… — Куда вы велели им плыть? — резкий тон Бинха спутывает Яшкину игру интонаций и походит рядом с нею на раздраженное карканье, но командору плевать. — На рифы? Яшка вздрагивает и сереет лицом. Отвечает на заданный вопрос все тот же Пушкин, в процессе рассказа чужого успевший закурить и явно равнодушный к чарам своего бывшего капитана. — Хуже, Александр Степанович. В Акулий грот. Из легких командора враз вышибает воздух при звучании зловещих слов, а в ушах звучит шипящий смех. Не сейчас, мысленно рычит Бинх, гонит прочь жуткое лицо в темноте подсознания. — Вы знаете что-нибудь про это проклятое место? Александр Христофорович столь торопливо головой мотает, что уже запоздало соображает, куда смотреть ему да на кого. Михаил Юрьевич впервые к нему обращается, и потому Бинх считает невежливым оставлять юношу без ответа. — Пираты верят, будто там обитает нечистая сила, — собственный голос командору чужим кажется, усмешка — нелепой и жалкой. — Но по мне, так это просто пустые суеверия. — Я тоже так считал, — доверительно сообщает ему Александр Сергеевич, выпустив изо рта аккуратное колечко дыма. Окружающих обдает сладковатым ароматом, чем-то схожим с пряностями. — И сейчас у нас есть шанс проверить это на деле. Бинх ловит его мысль на лету. Он сам понять не успевает, как пружинисто вскакивает на ноги, закрывая собой сидящего Яшку. — Ни в коем случае! Это может быть крайне опасно! Пушкин больше не улыбается. Он неторопливо вынимает трубку изо рта и стряхивает пепел прямо на палубу. Зловеще позвякивает множество браслетов на смуглых запястьях, выглянувших из широких рукавов. — Это почти наверняка крайне опасно, Александр Степанович. Нечто, обитающее в Акульем гроте, уничтожает любую команду, что заходит в него. И лишь одного оставляет в живых… на своих условиях. — Вы полагаете, что оно разумно? — уточняет Бинх как можно более естественно. В груди неприятно ноет, стягивает липким ужасом. Догадаются, непременно догадаются, думает он. Старается не думать. — Безусловно, — капитан уже успевает трубку погасить да в карман вернуть. Он не выглядит обеспокоенным, но и веселья как ни бывало. — Николай Васильевич был среди тех, кто увел испанцев в грот. И… он единственный выжил. Правда, при этом — из ума. — Что вы имеете в виду? — Александру Христофоровичу, невзирая на его состояние, неловко становится за прямоту капитана. Но пират, о коем идет речь, никак не реагирует на столь нелестную свою характеристику, все так же скрываясь за темной вьющейся копной своей шевелюры. — Не от мира сего он теперь, — с легкой грустью в голосе поясняет Пушкин, внимание гостя отметив. — Все так же исполнителен в работе и спокоен нравом, но видится ему чертовщина всякая что ночью, что при свете дня. На дозор не выставишь: непременно после чуши нагородит. Да и с людьми живыми позабыл как общаться, молчит все больше. — И что же видится ему? — хмыкает Бинх иронично, пальцы на руке сжимая-разжимая. — Разное, — неопределенно отвечает Александр Сергеевич, которого содержание видений юноши явно заботит в последнюю очередь. Командор думает, что как никогда раз чужому скептицизму. — И все по вине дорогого нашего Якова Петровича, который решил, будто вправе чужие жизни рушить. А сколько наших товарищей пропало в том чертовом гроте? Бинх совершенно искренне удивляется чужому благородству: насколько ему было известно, у пиратов геройство в чести не было, и жертвовать кем-либо казалось им, бесспорно, печальным, но приемлемым делом ради общего блага. — Вы хотите загнать туда его на верную гибель? Опуститесь до столь низкого поступка как месть? — Для меня это не месть, а торжество справедливости, — Пушкин поднимается на ноги, дав понять, что беседа подошла к концу. — На рассвете мы спустим шлюпку, и Яков Петрович войдет в Акулий грот. Наш корабль будет ждать его с другой стороны. На случай… — Александр Сергеевич запинается, избегая прямого взгляда Бинха — будто совесть на миг толкает его в грудь, напоминая о себе. — …если он вернется. — Но… — начинает было командор, приставав с бочки. Они с Александром Сергеевичем оказываются одного роста. — Никаких «но», — с прежней решительностью обрывает его Пушкин. — Мы прождем до полудня, но ни часом более. Даю слово капитана. — Александр Сергеевич! — восклицает командор, более не скрывая волнения, однако Пушкин делает пару шагов назад и стремительно растворяется в полумраке — на деле, поправляет себя некстати склонный сейчас к мистицизму Бинх, просто скрывается за дверью каюты. Командор смотрит на ту проклятую дверь, внутренне кипя от злости и подавляя желание отвесить ни в чем не повинной древесине хорошего пинка. Краем сознания он отмечает, что остались они теперь вдвоем: команда в лице Лермонтова да Гоголя разбрелась, чтоб корабль к отплытию готовить. Сейчас бы перемахнуть за борт, пока не поздно… — Это бесполезно, душа моя, — торопливо шепчет над ухом Яшка, угадавший опасное желание. Связанные руки осторожно касаются плеча Александра Христофоровича, но тот скидывает их, и пират понимающе вздыхает, отстраняясь. — Ничего вы не измените. Не тратьте силы понапрасну, поскольку… Он давится словами, когда развернувшийся Бинх впивается в его плечи пальцами — крепко, до боли — и вглядывается в чужие глаза своими, потемневшими от ярости. Александр Христофорович сдерживает себя ровно столько, сколько нужно, чтобы стащить человека по лестнице за собой на нижнюю палубу, подальше от посторонних ушей — словом, сдерживает недолго. — Я не позволю тебе ни погибнуть, ни помутиться рассудком! — рычит он, и столько в его тоне решимости, что Яшка замирает, не пытаясь вывернуться из чужих тисков. Приподняв руки, пират бережно дотрагивается ими до напряженно стиснутых челюстей, успокаивая своего командора. Легкие прикосновения пальцев резко контрастируют с грубой веревкой. Бинх тянется развязать ее, однако Яшка мягко качает головой. — Мы можем ускользнуть от Пушкина сейчас, но сколько еще придется скрываться, ответьте мне? Я полтора года был перелетной птицей и нигде подолгу не задерживался… хотя, не скрою, порой злоупотреблял вашим гостеприимством, — он игриво подмигивает Александру Христофоровичу, хотя тому прекрасно видно, как нервно дергается уголок любимых губ. — А теперь я еще и вас подверг опасности. Так больше продолжаться не может. — Ты хочешь просто сдаться? — недоверчиво переспрашивает Бинх, ослабляя хватку. Яшка тут же пользуется этим, поводя плечами и морщась, но взволнованный командор не замечает этого. — Я не узнаю тебя, не узнаю пиратского капитана, который славился своей находчивостью. Я сию минуту могу развязать тебе руки, и мы доберемся до берега в считанные минуты — хоть на шлюпке, хоть вплавь! — И что потом? — Яшка переходит на шипение, наклоняясь к чужому лицу. — Сколько еще я буду скрываться от них? — Что-то не припомню, чтоб тебя ранее волновали такие мелочи! — повышает голос Александр Христофорович, подавшись навстречу и яростно сузив густо подведенные глаза. — Ты успешно скрывался от них полтора года, мастерски заметая следы, так что же мешает тебе и дальше делать это? — Да то, что не могу я рисковать тобой! — грубо рявкает Яшка без тени былой мелодичности. Тишина повисает скрипом корабельных снастей и шумом ветра, сорвавшего с Бинха шляпу. Она описывает над ними прощальный красивый круг и улетает в сторону удаляющейся Тортуги. Александр Христофорович проглатывает фамильярное обращение, за которое в иной ситуации тут же устроил бы выговор. Не сейчас, когда времени у них, быть может, лишь до рассвета. Сейчас имеют значение не слова, а их смысл. Прижатый к мачте Яшка изумленно ахает, но с готовностью набрасывает кольцо рук на чужую шею, охотно отвечая на жаркий поцелуй. Сухие горячие губы соскальзывают лаской на открытую шею, и пират ощущает, как Бинх утыкается в ключицы кончиком носа. Плечи командора напряжены и коротко вздрагивают. — Прости. Зря увязался я с тобой на этот чертов корабль, помехой тебе стал. Ты бы смог сбежать, будучи один; смог бы, я тебя знаю, ты бы совершил невозможное, сквозь палубу бы провалился, но улизнул. А я, дурак, побоялся тебя одного отпускать… Яшка льнет ближе, трепетно зарываясь пальцами в светлые пряди волос на затылке. Он впервые не может подобрать слов. — Саш, я… Бинх вскидывает голову и накрывает ладонью чужие губы. Обреченность в его лице сменяется столь дорогим Яшке упрямством. — Не забывайся, я все еще Александр Христофорович. И если я виновен в том, что руки твои связаны — причем буквально, — то мне и суждено тебя спасти. От необходимости судорожно придумывать достойный ответ растерянного Яшку милосердно избавляет звук близких шагов. К тому моменту, как из-за поворота появляется чья-то фигура, командор успевает ловко высвободиться из связанных рук пирата вокруг шеи и отшатнуться. Вновь рассевшись по бочкам и вид приняв самый что ни на есть невозмутимый, оба они воззрились на появившегося Лермонтова с плохо скрытой досадой. Тот же, если и заметил нечто курьезное в их поведении, не выдает этого ни единым жестом. Михаил Юрьевич пересаживается напротив и смотрит на Александра Христофоровича серьезно, пристально, щуря глаз, словно насквозь увидеть хочет, да не может. Трубки в руках его нет, обе ладони расслабленно на коленях лежат. Бинх краем глаза замечает пару ярких колец и мимоходом отмечает, что Яшке такие блестящие побрякушки как раз нравятся. На пленника командор по-прежнему смотреть избегает, будто раскрыть их обман могут по одним лишь взглядам. Лермонтов ничего раскрывать, вроде как, и не собирается. Напротив, смотрит хоть и внимательно, но приветливо. Даже недоверия почти не выказывает к чужаку, но молчит, покуда пленник не угадывает, что беседу вести не с ним пришли. Поднимается Яшка с бочки, где уселся непринужденно, и неслышно в тень отходит, к носу корабля скользнув. Лишь тогда Михаил Юрьевич говорить начинает. — Не серчайте на капитана. Он поступает по чести. Товарищи погибших не против поквитаться с виновником случившегося куда более жестоким способом. Александр Сергеевич дает ему шанс на спасение — причем прямо в руки дает. Нечто, сквозящее в голосе юноши, заставляет надежду всколыхнуться в душе командора. Он хватается за соломинку из последних сил, подавляя бьющуюся где-то в горле тревогу. — Шанс на спасение? Стало быть, вы не верите, что в Акульем гроте обитает кровожадное чудовище? По тонким губам Михаила Юрьевича скользит ироничная улыбка. — Я прагматик, Александр Степанович. То, чего я не видел своими глазами, для меня на свете не существует. Мое здравомыслие столь же твердо, как склонность Николая Васильевича к суевериям. Оттого меня капитан и ценит, несмотря на то, что я в команде едва ли год. — Невелика ваша команда, — не удерживается от ехидства Бинх, у которого от облегчения подрагивают пальцы. Лермонтов не обижается на тон гостя, отвечая намного охотнее, чем можно было бы ожидать от столь равнодушного на первый взгляд человека. — Нас всего трое, вы правы. Однако нас достаточно, чтоб вести судно от цели к цели. Капитан полагает, что лучше пара верных товарищей, чем флот продажных предателей. Оттого мы, вопреки устоявшемуся у иных пиратов обычаю, не берем в плавание первых встречных, — Михаил Юрьевич коротко усмехается уголком губ, отметив скептический взгляд собеседника. — Вы — случай иной, Александр Степанович. Если чем и славится наш капитан, так это чутьем на людей благородных, с добрым сердцем. — М? — невнятно выдает Бинх, чувствуя, что краска стыда бросилась ему в лицо. Кашлянув, он находит силы не рассмеяться из-за данной ему ошибочной характеристики, а возразить с подобающим достоинством, не потеряв в тоне нужной доли благодарности. — Я польщен, Михаил Юрьевич, однако боюсь, что ваш капитан ошибся на мой счет. Я вряд ли обладаю подобными качествами в той мере, чтоб… — Капитан никогда не ошибается, — уважительно, но твердо прерывает командора Лермонтов. — Да я и сам видел, что вы вступились за своего товарища, однако согласились выслушать рассказ капитана и, похоже, признали справедливость наказания, коему подвергнется Яков Петрович. Хотя это, на мой взгляд, пустая формальность: капитану иное нужно, — юноша, задумчиво замолкая, поднимается с бочки, оправляя свой шейный платок рассеянным жестом человека, привыкшего содержать в порядке все вокруг, включая собственный костюм. Бинх стряхивает оцепенение и поднимается следом, вскакивает почти, только б не упустить призрак замаячившей идеи. Вопрос срывается с губ Александра Христофоровича легкой меткой стрелой и вонзается в спину уже развернувшегося прочь Лермонтова. — Что нужно Александру Сергеевичу на самом деле? Михаил Юрьевич оглядывается не сразу, а оглянувшись, вдруг улыбается уголками губ, и веселье проступает на его бесстрастном лице. — Удивительный вы пират! Сами сердце нараспашку держите и того же от других ждете. Думаете, я вам так запросто все выложу? Бинх с досадой поджимает губы. Близкая удача насмешливо щелкает его по кончику носа, но командор не собирается сдаваться. Он стреляет смелым предложением наугад, стреляет отчаянно, из последних сил, почти не целясь, но интуитивно чувствуя, где прячется мишень. — Быть может, я смогу предложить ему это, и вы упускаете выгодную сделку. Лермонтов заинтересованно щурится и наклоняет голову к плечу — не то сомневается, не то прислушивается. Александр Христофорович невольно представляет, как Яшка бесшумно врастает в стену корабля, чтоб не выдать себя и окончание разговора узнать. — Я сомневаюсь, — роняет, наконец, Михаил Юрьевич, и камень вновь обрушивается на душу Бинха. Командор забывает, как дышать, до того момента, пока Лермонтов вновь не улыбается. — Но не я капитан и не мне принимать решения. Александр Сергеевич, возможно, не откажется выслушать вас. Не возражаете, если я сию минуту проведу вас в его каюту? Александр Христофорович кивает, ощущая, как от облегчения начинает кружиться голове. Не подавая виду, он следует за юношей, ощущая спиной тревожный Яшкин взгляд. Бинх всегда был отличным стрелком.

***

Темный контур шлюпки на лазурной синеве воды в рассветных лучах кажется мрачным пятном. Командор представляет, как смехотворно смотрятся его взъерошенные кудри на этом фоне — будто одно-единственное любопытное облако с неба спустилось поглядеть на людей. Александр Христофорович усмехается своим неуместно поэтичным мыслям и берется за весла. Грести легко и привычно, однако приходится напрягать силу воли, чтобы тяжесть чужих взглядов не сковывала движения. Взглядов всего три — Яшки на палубе нет. Бинх сам настоял на том, однако сейчас малодушно жалеет, что напоследок даже не взглянул в ласковые агатовые глаза, которые, должно быть, сейчас придали бы командору храбрости. Нет, не придали бы, сердито обрывает он себя и горько понимает, что прав. Глаза любимые распахнулись бы от ужаса, уколола бы командора вина, и остался бы он на корабле. А оставаться никак нельзя. Задумавшись, командор веслами о камень ударяет ненароком и замирает, сам себя ругая за рассеянность. Острые на язык пираты прозвищами одаривали метко, и Акулий грот исключением не стал. Будто огромная пасть над Бинхом нависла, щерясь острыми камнями-клыками, чьи концы из воды торчали опасно и предостерегающе. Обойти их нетрудно, если не зевать, да только главная опасность внутри скрывается, и Александру Христофоровичу то известно лучше, чем кому-либо. Шлюпка, ведомая уверенной рукой, проскальзывает вперед так быстро, что Бинх даже обернуться не успевает, чтоб напоследок на «Рыбку» взглянуть. Казалось бы, зачем, если тот уже наверняка разворачивается, путь держа к другому выходу из грота? Но малодушие вдруг холодной водой в груди разливается на миг, точно предчувствие какое нехорошее. Александр Христофорович усмехается сам себе и правит прямиком в столь хорошо знакомую ему пасть. Лампы ему с собой не полагалось. Дело было не в том, что пираты полагались на его зоркость — темное нутро грота не впустило бы в себя ни единого лучика света. Однако Акулий грот темным не был. Сама вода его излучает мертвенно-белый свет, неровно прокатывающийся по ровной глади. В легендах поговаривают, что это глаза мертвецов, оставшихся в ловушке навечно, смотрят на пока живых гостей. Александр Христофорович, разумеется, знает, что это бессмыслица. Смотрят не мертвецы — смотрит сам грот. Глаза для этого ему не нужны, как не нужны и ноги, чтобы ходить, или же рот, чтобы говорить. Его пристальное внимание окружает Бинха со всех сторон, впивается сотней иголочек за шиворот, гуляет беззвучным эхом любопытства по стенам. Александр Христофорович, стиснув зубы, упрямо гребет вперед, гадая, в какой момент гроту наскучит безмолвное наблюдение. Лодка с одинокой фигурой гребца появляется из-за поворота подобно призраку, не пустив ряби по мертвой воде. Бинх, тихо ругнувшись, бросает весла и откидывается на скамье, скрещивая руки на груди. С хмурой обреченностью он взирает на то, как неотвратимо сближаются носы лодок. Фигура без особых усилий останавливает свое судно, и то послушно застывает, как если бы вода превратилась в ледяную твердь. Он такой же, каким его помнит Александр Христофорович: высок и худощав, будто кто скелет кожей обтянул да вырядил в бесформенный балахон. Ткань чернее темноты в гроте, и края ее колыхаются сами по себе без малейшего ветра. Бинх предпочитает не задерживать на ней взгляд. — Пришшшел. Кожа у него белее снега и светится тем же светом недобрым, что и вода. Тонкие белые губы раздвигаются, обнажая полный набор зубов. Крепкие, ровные и заостренные книзу, они будто намеренно отвлекают внимание от другой части лица, где глаза — рыбьи, пустые и вытаращенные, а нос… Александру Христофоровичу хочется скривиться брезгливо, и только хорошие манеры его удерживают от проявления столь явного неуважения. Но Грот понимает, ловит на удочку любую мысль, что в этих стенах зарождается. На жуткое лицо ложится тонкая повязка, и хотя черная линия, перечеркнувшая его пополам, украсить не способна, увечье от чужих глаз она скрывает. — Спасибо, — коротко кивает Бинх. Грот улыбается вновь, оседая на дно своей лодки. Ткань разливается по ней густыми чернилами, но плещется внутри, не стремясь опутать щупальцами чужое пространство. Командор ощущает смутную благодарность, хотя знает, что дело не в дружелюбии хозяина, а в сделке между ними двоими. — Соссскучился? — спрашивает Грот, резковатым движением наклоняя голову к плечу, будто мышцы судорога схватила. В мягком голосе нет насмешки, словно Бинх и правда вполне мог заявиться по столь нелепой причине. Александр Христофорович губы поджимает и брови светлые сводит на переносице. Недовольно, но без злости — чай, не первый год знакомы, а повадки Грота не меняются. — Хотел обсудить условия нашего уговора, — произносит командор как можно тверже, подбородок поднимая. И снова ему тринадцать лет. — Сссейчас? — лениво удивляется Грот, глаза мертвые задумчиво щуря. — К чему ссспешка, когда до нашей встречи всего лишь три года да три месссяца? — не дав ответить, он смеется вдруг сипло, с присвистом. — Просссти, запамятовал, что для людей и день длиться вечно способен. Бинх глотает насмешку безропотно, полагая, что не к месту спорить, когда пальцы готовы вот-вот в пляс пуститься по краю лодки. Грот замечает нервозность и улыбается краешком губ, кивком предлагая (позволяя?) командору говорить. Тот кашляет пару раз, прочищая горло. — Я хочу, чтоб ты пропустил сегодня корабль, не тронув ни одного пирата на нем. Второй уголок губ Грота тянется вверх вслед за первым. — На каком осссновании? — Среди них будут двое, уже заключившие с тобой договор в обмен на личную неприкосновенность. Я и… еще один, — Бинх прикрывает глаза, разрешая мысленному образу Гоголя промелькнуть в голове. Отрешенный взгляд, копна темных волос, сутулая фигура — негусто, но Грот узнает сразу, и широкая улыбка натягивает кожу его лица, как худо склеенную маску. — А оссстальные? Александр Христофорович почти что видит, как торопливо захлопывается крышка его сознания, дразняще близко от паучьих пальцев Грота, едва не ударив по ним. Тот разочарованно шипит, отдергивая руки от ярких картинок в голове своей жертвы. — Остальных я прошу пощадить, — твердость едва не изменяет Бинху, унимающего сбившееся дыхание. Образ Яшки, с боем сохраненный в тайне, переливается столь ярко, что его приходится поспешно укрыть лоскутным одеялом из воспоминаний о Гоголе, Пушкине и Лермонтове, о Тесакове, Вакулове, Бомгарте. Затаив дыхание, он ждет, пока Грот небрежно ворошит однообразные картинки служебной жизни командора, наслоенные одна на другую. Бинх едва слышно выдыхает, когда тот теряет интерес и вновь переключается на собеседника. — Ты упоминал, что это имеет отношшшение к нашему уговору. Какое же, есссли его смысссл прямо противоположен твоей просссьбе? — в голосе Грота сквозит недоумение, темнеет под водой тенью крупной рыбины, как раз в эту минуту размышляющей о том, стоит ли перекусить Александра Христофоровича пополам. Бинх знает, что она на это способна, и знает, что в его интересах заставить ее передумать. Но Грот явно желает говорить и слушать, перекатывая меж пальцев драгоценные для командора минуты. Рыбина опасно щерится. — Или ты желаешь отменить сссделку? Что это на тебе надето? Вернулся на прежнюю дорожку, Шшшура? — Нет! — Александр Христофорович холодеет, осознав, что все еще облачен в пиратский наряд, и мотает головой, как испуганный ребенок. Он знает, что впоследствии будет досадовать на себя за слабость, но само время в Акульем гроте поворачивается вспять — таков его закон. — Это… маскировка. Чтобы пробраться незамеченным в логово пиратов. Подумай сам, разве мог бы я спокойно войти туда, не скрываясь? Обрывки воспоминаний о Тортуге мгновенно попадают под пристальный взор Грота, и тот смягчается: наброшенная на маленькую голову темная ткань вновь становится всего лишь частью одеяния, а не гневно раздутым капюшоном готовой к прыжку кобры. — Ты прав. Пираты не дураки и хорошшшо знают, скольких ты уже отправил на тот сссвет, — плечи Грота коротко взрагивают от беззвучного смеха. — И сссдается мне, не только наша сссделка тому причина. — Не только, — хмуро соглашается Бинх, прекрасно представляя себе то, что должен сказать. Должен, потому что иначе нельзя. — И моя просьба сегодня поможет мне… поможет нам уничтожить больше пиратов, — Грот издает заинтересованный возглас, вскидываясь всем собой, словно его дернули вверх. — Капитан корабля, о котором я веду речь, преследует одну лишь цель. Он прикрывает ее иными, но я сам из его уст слышал истину. Он жаждет узнать, правдива ли легенда пиратов и действительно ли в Акульем гроте скрывается чудовище. Получив опровержение и проведя корабль прямо сквозь проклятое место, он во всеуслышание объявит от своего имени, что слухи лгут, и… — …и пираты, поверив ему, перестанут уводить корабли от моей обители, — Грот с наслаждением вздыхает, опуская полупрозрачные веки. — Я помню сссладкий вкус побед, когда пираты не были ссстоль сссуеверны и ежегодно попадались в мои сссети. Но ссскажи мне, Шшшура, отчего этот глупец решил противиться традициям? Бинх молчит, и в его мыслях — чудаковатые восточные одежды и вспыхивающие огнем темные глаза Пушкина, излагающего свой план столь увлеченно, что плохо скрытая жалость в лице командора осталась незамеченной. — Он явно прибыл издалека, и, снискав известность в своих кругах, желает укрепить позиции среди здешних пиратов. Я думаю, он ищет той славы, что слилась бы с его сущностью человека благородного и принципиального… насколько это возможно для пирата. От жуткого смеха по коже Бинха пробегает мороз, словно от стен повеяло зимней стужей. — И мы дадим ему ссславы, Шшшура, дадим! Навсегда его имя проклянут в наших водах — имя человека, кто отправит своих товарищей на верную гибель своей ложью о безопасности в моих владениях, — оскал Грота искажает лицо сильнее, кривит его немного набок, и повязка на провале вместо носа уже одним чудом держится. Он порывисто протягивает руку, раскрыв капкан ладони. — Быть сссделке! Александр Христофорович медлит и берется неохотно, но чужие пальцы сразу его руку оплетают жадно, впитывают тепло живого тела. Бинха пробирает дрожью, накатывает тошнота от дохнувших в лицо воспоминаний, которые меркнут лишь после того, как холодная ладонь выпускает его руку из плена. Он хочет потребовать, взглянуть решительно в лицо кошмару, но способен лишь робко выдавить: — Могу я взглянуть на..? Грот молчит бесконечно долгие секунды, смакуя его напряженное ожидание и безмятежно разглаживая на полах своего одеяния складки, больше схожие с кругами на воде. Темнота, в которую он облачен, теряет сходство с одеждой тем сильнее, чем дольше Бинх глядит на нее, превращаясь в сгустки чернильных клякс. Но командор предпочитает всматриваться в морщинки на лице Грота, нарисованные чьими-то росчерками на выцветшем пергаменте, но все же придающие ему хоть какое-то сходство с человеком. — Хорошшшо. Долгожданный выдох прокатывается по стенам, вскарабкивается под потолок и ухает вниз, ровно меж носов двух лодок проваливается, ныряет под воду, не потревожив безжизненное зеркало — и вдруг бурлит со дна, зарываясь в него, раскапывая и подымая тучи пузырей. Александр Христофорович нетерпеливо свешивается за борт, не дожидаясь позволения. Нырять нужды нет, муть рассеивается быстро, открывая взору сундук — достаточно крупный, чтобы прекрасно видеть его с поверхности воды. С губ командора срывается тихий хрип, когда невысказанное «наконец-то» застревает где-то в горле. Крышка откидывается беззвучно, как и полагается зачарованной вещице. Здравомыслие Бинха неуместно задается вопросом, отчего за столько лет ни единого пятна ржавчины не прибавилось на серебристой поверхности, будто сотканной из легенд о привидениях. Но содержимое сундука настоящее, такое настоящее, что внутри Александра Христофоровича пустота ноет болезненно, жалобно, обнажая непрошенную слабость. На светлом дне сундука, расположенного в яме белого песка, сердце напоминает ярко-алую розу, нагло срезанную вором в чужом саду. Бинх задыхается от тянущего чувства с левой стороны груди и нагибается ниже, почти дотрагиваясь до поверхности воды кончиком носа. Сердце не бьется, дремлет, остановив свой ход много лет назад. Вечно юное, не узнавшее ни горечи своего хозяина, ни любви его. Александр Христофорович тянет к нему руку, и подушечки пальцев щекочет память о горячей искренности под ними. Поймать бы в дрожащие ладони, прижать бы к груди в наивной надежде вернуть на место, захлебнуться бы от счастья, ощутить бы себя живым… Цепкая рука без особых усилий вздергивает Бинха за шиворот, как провинившегося мальчишку, швыряет обратно в лодку и грозит длинным пальцем. Без угрозы, но обидно, насмешливо. — Забываешшшься. Ты только взглянуть просссил. Александр Христофорович вскидывает на него взгляд — дикий, мутный взгляд человека, вспомнившего вдруг, что человеком он считаться давно уж перестал. Отчаяние затапливает нутро, наполняет рот едкой чернотой навроде балахона Грота, вот-вот выльется скулежом да унизительными мольбами. Не выливается. Встряхивает Бинх головой, стискивает зубы и глотает черную дрянь, загоняет обратно под ребра, где она вместо сердца надежно поселилась. Грот наблюдает с равнодушным интересом, только тень разочарования коротко пробегает по лицу. — Спасибо, — вежливо благодарит Александр Христофорович, втайне своим уверенным тоном гордясь, и сразу к делу переходит, пока уверенность эта не испарилась. — Я вернусь на корабль и сообщу, что пролив свободен. — Сссвободен только на сссегодня, — вкрадчиво напоминает Грот и ладонью в воздухе поводит. Бинх, даже не глядя за борт, понимает, что песок бесшумно выровнялся, укрыл дно вместе с живым, но спящим сердцем. Командор сдерживается и давит соблазн в последний раз скосить глаза в сторону. Вместо этого смотрит прямо перед собой и за весла берется твердой рукой. — Верно. Только на сегодня. Но они об этом не узнают, — весла ударяются об воду, рассеивая наваждение и возвращая Бинха в реальность, где Грот кажется всего лишь ночным кошмаром. — Мы пройдем здесь вскоре, и это будет обычный грот. Но понадобится, чтобы ты скрылся от их глаз. Некая часть командора напрягается, ожидая, что Грот обидится, но тот лишь ухмыляется и качает головой. Его фигура окутывает собой призрачную лодку, накрывает ее собой, глотает полами одеяния и растворяется в воздухе. Он тает лениво, будто нехотя, пока не остается виднеться лишь пронзительный взгляд да широкий оскал. — Я всссегда буду тут, даже если они меня не увидят, — шелестят белые губы, прежде чем покинуть пространство пред Бинхом. Тот моргает несколько раз, а после решительно гребет прочь, оставляя позади провожающий его взор стен и липкий ужас — обязательный спутник этого проклятого места. А снаружи Александра Христофоровича встречает светлый день: слепит ему глаза, пускает солнечных зайчиков по волнам под веслами, оглушает криками чаек. Корабль уже ждет неподалеку, и днем сейчас прекрасно видна не одна только надпись сбоку, а еще и сама золотая рыбка, что хвостом широким игриво обвила спереди нос у судна. Бинх какое-то время утихомиривает дрожь в ладонях и не верит в яркую иллюстрацию моря, не верит, что может быть так тепло и светло где-то в уголке мира. Ненадолго измученная душа его наполняется радостью. Ровно до того момента, пока он не поднимается на борт корабля Пушкина и не вспоминает о чем-то важном — и оно парализует его страхом и чувством вины. — Где он? — рявкает командор в любопытное лицо Александру Сергеевичу, едва вывалившись из шлюпки на палубу. Тот, опешив от агрессивного напора в свой адрес, теряется настолько, что и сказать не может ничего: ни на вопрос ответить, ни отчитать за неуважительный тон. Однако вовремя подоспевший Лермонтов спасает Пушкина от конфуза, а Бинха — от справедливого гнева капитана. Маленький и юркий, Михаил Юрьевич ловко подхватывает Александра Христофоровича под локоть и увлекает за собой, тихо и успокаивающе что-то втолковывая; но командор не слушает, отмахивается раздраженно. Обгоняя Лермонтова (который, впрочем, нагонять и не спешит), он почти бегом достигает к цели и сам распахивает дверь в нужную каюту. Яшка сидит в углу на койке, подвернув ноги под себя, смотрит затравленно на вошедших, будто не узнает. Бинх кидается к нему с порога, наплевав на свидетелей, хватает за худые плечи, вжимает в себя, чувствуя на чужом теле множество веревок. В груди командора дыра саднит, впрыскивает яд вины в тело. Вроде бы как лучше хотел, но все ж обманул, подговорил капитана опоить Яшку сон-травой, сам и веревку подал. Знает ли Яшка о том? Яшка шевелится — осторожно, несмело. Молчит. Лучше бы кричал, горько думает Александр Христофорович, лучше бы отчитал, пощечину бы отвесил. — Яш, я… Тот выдыхает тихо-тихо и утыкается лбом в плечо, будто ужасно устал. Если и знает, кто в его неволе виноват, то виду не подает. Лишь роняет устало: — А мне сказали, вы не вернетесь. Бинх чувствует себя побитым псом и очень хочет поджать хвост. Он торопливо высвобождает руки и ноги своего бедового пирата из веревок. Завязаны с усердием, хитроумные узлы не сразу поддаются — Александр Сергеевич потрудился на славу, спору нет. Командор откладывает веревки и молча глядит, как Яшка, морщась, растирает запястья и лодыжки. Тот вдруг отвлекается, вскидывает глаза — и упрека в них нет, одно лишь радостное облегчение. Ему нужно все его мужество, чтоб прямо заглянуть в Яшкино лицо — серое от пережитых беспокойств и с бурой запекшейся кровью на лбу. Александр Христофорович хмурится, касаясь ссадины. — Когда успел? Яшка морщится, уворачиваясь, и улыбается с оттенком привычного лукавства. У Бинха камень с души обрушивается в один момент при виде такой улыбки. Не злится, значит… — Хотел выйти прогуляться за пределы каюты, но Николай Васильевич настоятельно рекомендовал мне не совершать подобную глупость, — он слегка голову наклоняет, подставляет взгляду красный след, шутовски им красуясь. — В тон бусам! Нравится вам? Александр Христофорович непроизвольно оборачивается, не выпуская Яшку из объятий. Гоголя он сразу и не приметил — тот стоял, прислонившись к стене и слегка покачиваясь вместе с кораблем, будто являясь его неотъемлемой частью. В ответ на взгляд Бинха, полный сомнений, юноша несколько виновато пожимает плечами. Голос Николая Васильевича оказывается приятным на слух, но чересчур отсутствующим, будто он сам позабыл, к кому обращаться и что говорить должен. — Александр Сергеевич строго-настрого запретил выпускать Якова Петровича, аргументируя это тем, что тот способен угнать наш корабль даже в одиночку и без оружия. — Видали, как они меня боятся? — мурлычет Яшка на ухо Бинху, который, не сдерживая улыбку, зарывается пальцами в черные волосы под алой банданой. Однако следующая фраза Гоголя сжигает дотла первые ростки их благодушного настроения. — Они боятся не вас, Яков Петрович. Они лишь не желают стать следующими жертвами Акульего грота. Александр Христофорович поднимается на ноги пружинисто, крепкую ладонь оставив на плече Яшкином, и отвращение перед собственной ложью сейчас гаснет по сравнению с ярко вспыхнувшим желанием защитить любой ценой самое дорогое. Слабость отступает на второй план, страх улетучивается, сменяясь твердой решимостью, и Бинх вздергивает подбородок, чтобы заглянуть высокому Гоголю прямо в лицо. — Я должен поговорить с Александром Сергеевичем немедленно. Николай Васильевич скептически выгибает бровь, не двигаясь с места — насколько это возможно, когда тело по-прежнему покачивается вместе с кораблем. — О чем же? О вашем чудесном спасении из Акульего грота? Я знаю, что вы капитану предложили. Мы за вас рады безмерно, Александр Степанович, но ясно как день, что будь на вашем месте Яков Петрович, — в голосе Гоголя прохладные нотки проскальзывают рыбьей чешуей, — шлюпка вернулась бы пустой. Бинх не успевает ни возразить, ни выдать себя сомнением в лице: Яшка фыркает насмешливо и ладонь командора своей накрывает, пальцами поглаживает ободряюще теплое запястье. — Смею заверить, что веслами владею не хуже других! Если бы кто из вас мне предоставил право самому свое наказание принять, я бы шлюпку провел меж скалами без труда, — нараспев звучит любимый голос, но каждое слово больно камнем в грудь Александра Христофоровича бьет. Не к месту уверенность Яшкина, не к месту его хвастовство, но поддержка придает сил командору, позволяет кивнуть, Гоголю в глаза глядя. Удивительные глаза: светлые, голубые почти, а зрачки черные-черные, как если бы клочок темноты Акульего грота там поселился. Жуткое видение исчезает в один миг, но едкий осадок остается где-то на краю сознания, маячит тенью, тревожит. Бинх напоминает себе сделать вдох, о котором надежно забыл. — Акулий грот опасность представляет не больше, чем любой другой. Нет моей заслуги в том, что шлюпка меньше, чем корабль, и лавирует в разы ловчее. Словно со стороны слышит себя Александр Христофорович и отчего-то знает, что Гоголь тоже ощутил что-то. Ощутил не хуже его самого, и оттого лицо Николая Васильевича заметно мрачнеет. — Я более чем уверен, что ваши доводы капитан сочтет… — А я более чем уверен, — иронично замечает курчавая голова Пушкина, высовываясь из-за двери. — что капитан доводы Александра Степановича выслушает с большим вниманием, потому как имеет к ним личный интерес. Вы позволите присоединиться? Присутствующие образуют немую сцену. Наблюдая за тем, как капитан корабля невозмутимо занимает место на койке рядом, Бинх запоздало понимает, отчего Лермонтов деликатно отстал по пути в каюту. Юноша неслышно проскальзывает в дверь следом и замирает возле Николая Васильевича, будто тоже прилипнув к стене. Пушкин, проблеск догадки на лице Бинха уловив, улыбается ей без стеснения. — Михаил Юрьевич — мои глаза и уши. Он передал, что воссоединение прошло удачно, в чем я, признаться, сомневался. Яшка вновь вступается: отгораживая собой командора от тычка совести, улыбается Александру Сегеевичу в ответ. Широко и малоприятно, а глаза колючие-колючие. — Для вас содеянное им — глупость. Для меня — доблесть. — Не вижу разницы, — Пушкин равнодушно пожимает плечами и адресует Бинху вежливую улыбку, от которой у того скулы сводит. — Уважаю ваше мужество, Александр Степанович, но отправляться добровольно в проклятое место… Сссейчас, шепчет внутренний голос командору, сссамое время, не упусссти. От интонаций Грота — мороз по коже. — В том и дело, Александр Сергеевич, — говорит командор, глядя в смуглое лицо напротив. — Место не проклято, и никогда не было. Гоголь хмыкает так громко, что Александр Христофорович на миг обращает взгляд в его сторону. Пушкин не оборачивается, зато наклоняется ближе к собеседнику с явным интересом. — Стало быть, вы могли бы сказать, отчего же погибло множество кораблей в Акульем гроте? Командор не впервые жалеет, что Яшкиным актерским талантом не обладает. Одна надежда у него — что приподнятые уголки губ на лице Бинха сойдут за снисходительную улыбку. — Отчего же никто не подумал, что дело как раз в том, что то корабли были, а грот неспроста Акульим назван? Немудрено налететь на острые скалы, коих там видимо-невидимо, да сгубить корабль вместе со всей командой. Больно уж течение сильное в тех местах, не зная их, не проведешь судно. Лицо жадно внимающего Пушкина озаряется честолюбивой надеждой на светлое будущее, и Бинх может поклясться, что в этом будущем Александр Сергеевич себя рисует всеобщим спасителем от страха перед пиратскими сказками. Однако Лермонтов деликатно кашляет, привлекая к себе внимание и тем самым показав, что является не только глазами и ушами капитана, но и его гласом разума. — Признаться, в вашу историю мне верится охотнее, чем в известную легенду о чудовище, — произносит он с безукоризненной вежливостью. — Однако откуда тогда она взялась? Я мог бы предположить, что-то лгут немногие выжившие в Акульем гроте, но лично Николая Васильевича знаю. Мне не довелось, к сожалению, с ним знакомство свести до того, как его недуг одолел, и тем не менее вранье ради пустой потехи с его стороны помыслить не могу. Бинх вновь взор поднимает к Гоголю, что у стены застыл напряженной статуей, каждое слово чужое улавливая. Командор старательно смотрит мимо, куда-то на мочку его правого уха, из-под темных прядей высунувшуюся. — Николая Васильевича я всего одну сегодняшнюю ночь видел, — медленно произносит Александр Христофорович. — но заявляю, что врать он попросту неспособен. По вине недуга святая простота верит, будто все то реально, что он видит, тогда как видит он совсем не то. — Тогда… — начинает было Лермонтов, но затихает, стоит Бинху ему свое внимание вернуть. На Михаила Юрьевича смотреть проще, он губы в тонкую полоску не сжимает, не зыркает из-под темной челки, как на предателя. — Вода, — подсказывает командор, привычно слушателей увлекая историей и сам в нее верить начиная. Вспоминаются ему книги в родной библиотеке, сплетается множество слов в одну легенду, сотканную из страниц энциклопедий да романов. — Вода, о которой вы сами мне и сказали, в которой виден свет со дна, что белее кожи мертвецов. То не ложь, но виной тому водоросли, что в темноте светиться начинают неровным светом. Темнота в гроте и впрямь необыкновенная, а белые всполохи с толку сбивают, заставляют плутать бесконечно… — …и прямо на скалы вести свое судно, — заканчивает за него Пушкин с видом глубокого удовлетворения. Лермонтов выглядит не менее впечатленным, и только Гоголь, на которого Бинх смотреть избегает, напоминает нахохлившегося ворона. Александр Сергеевич порывисто на ноги поднимается, хлопнув в ладоши радостно. — Значит, прав был Михаил Юрьевич, в сказках этих сомневаясь, прав был и я, доверившись чутью! Благодарю, Александр Степанович, и не сомневайтесь, слово свое я держу. Яков Петрович, вы теперь своему товарищу по гроб жизни обязаны за то, что он ваше наказание на себя принял. Героический поступок, признаться, и для пирата не типичный. Командор вздрагивает от этих слов, но Гоголь переключает на себя всеобщее внимание, резко выдыхая с раздраженным присвистом сквозь зубы. Пушкин вопросительно вскидывает бровь. — Вы недовольны моим решением, Николай Васильевич? — Уверены ли вы в том, что наказание справедливо, если наши товарищи в том гроте сгинули? — уточнение Гоголя враждебно, как выставленный прямо пред собой клинок. Однако капитан, явно в благодушном настроении находясь, лишь усмехается беспечно. — Если слова Александра Степановича правдивы, то вины Якова Петровича нет в том, что команда не сумела со штурвалом совладать и провести корабль меж скал. Если уж говорить начистоту, — капитан с нажимом опускает ладонь на плечо Гоголя, открывшего было рот для возражений. — то вы, Николай Васильевич, виновны в случившемся куда больше. Вы на том корабле были, и именно вас на его обломках нашли. Вы были без сознания, а после бредить начали, но вы были живы. И это вы, а не Яков Петрович шанс упустили спасти кого-то еще, — Пушкин холодно улыбается, вглядываясь в расширенные зрачки юноши, и распахивает дверь в каюту. — Я вас не виню и винить не стану, но вот вам мой приказ как капитана: мы немедленно отправляемся на Тортугу. Кратчайший путь лежит через Акулий грот, и мы пойдем им, — голос Александра Сергеевича силу набирает, вскинувшегося Гоголя утихомиривая и всех присутствующих себе внимать заставляя. — Мы собственным примером докажем, что пролив безопасен! Мы вывесим все фонари, какие только найдем, и они осветят наш путь, а поведет корабль тот, кто из Акульего грота сегодня вышел невредимым, — Пушкин резко разворачивается к оторопевшему Бинху, улыбаясь ему ободряюще. — Мы доверяем вам, Александр Степанович, свои жизни и, что более важно, доверяем нашу любимую «Рыбку». Он покидает каюту широким шагом победителя, и Лермонтов тенью ускользает следом; Гоголь, оцепенев и ссутулившись, распрямляется отчаянной пружиной. У Бинха екает нутро предвкушением бури, но та остается внутри Николая Васильевича, который бросается вон неуклюже и рассеянно, оставляя Александра Христофоровича с осточертевшим за сегодня чувством вины. И Яшкой, который ластится к плечу головой, обвивает шею руками, шепчет что-то успокаивающе возле уха. Но успокаиваться рано, и Бинх это не просто знает — чувствует всем собой, чувствует, как сжимается зияющая рана на месте сердца. Он ловит Яшкино лицо в теплые ладони и заглядывает в любимое лицо. Как оно красиво, думает Александр Христофорович трепетно. Даже с морщинками у глаз, бледностью от усталости и ссадиной на лбу — самое красивое из всех, что когда-либо командору видеть доводилось. Каждая черточка в этом лице отдавалась теплом там, в груди, где теплеть на самом деле давно уже было нечему. — Сердце мое, прошу тебя… — шепчет Бинх на выдохе, осторожно проводя ладонью по Яшкиной щеке. Тот, подобравшись, смотрит в ответ серьезно, внимательно, чуть растерянно от непривычного обращения, не понимая до конца смысл, вкладываемый командором, но чутко ему внимающий. Александр Христофорович вдруг вспоминает, что Яшка его младше лет на шесть — и задыхается ненадолго от щемящей нежности к чужой беззаботной юности, припадает коротко к желанным губам. Поцелуй выходит кратким, чувственным и в то же время тревожным, потому как Бинх отстраняется почти что сразу, не в силах вынести больше молчания. Яшка ни отталкивает, ни притягивает обратно, вместо этого терпеливо ждет. — Да, душа моя? — мягко спрашивает он, хотя пальцы его в ладонях Бинха холодеют от волнения. — Прошу тебя, в Акульем гроте… ни за что, ни при каких обстоятельствах… не выходи на палубу. Просьба падает с губ камнем, но не так тяжела она, как последствия. Александр Христофорович ищет на чужом лице следы обиды, росчерки гнева, холод недоверия. Ищет — и не находит. Яшка не выказывает ни досады, ни насмешки. Спрашивает спокойно и все так же мягко: — Почему? Бинх закусывает губу и в мыслях клеймит себе безнадежным трусом. Ни разу за эти годы не сказать, не обмолвиться и словом, а теперь — что теперь? — Потому что я боюсь за тебя. Яшка усмехается беззлобно, без укора, и глаза прикрывает задумчиво. Пальцы его все так же покоятся на руках у Бинха, рассеянно их поглаживая. — Стало быть, не одни лишь чудные водоросли в том гроте обитают, Александр Христофорович? И отчего ж они не тронут ни Пушкина с командой, ни вас, а на меня бросятся? — чужие пальцы на ладонях Бинха пляшут замысловатый танец, как сам Яшка еще вечером прошедшего дня в трактире плясал. Воспоминание о том кажется Бинху далеким и горчит печалью. — Прости. Ловит он беспокойные руки да к губам своим прижимает ласково, все свои извинения в этот жест пытаясь вложить: и за то, что следом на «Золотую рыбку» увязался, и за опасный уговор с Пушкиным, и за обман с сон-травой, и за лишение незабываемого приключения. Шутка ли — проклятое место даже одним глазком не увидать, в каюте запершись! Для Яшкиного любопытства то личное оскорбление: Бинх как никто знает, что Яшка приключения превыше всего ценит, даже превыше жизни своей. Вот только… — Хорошо. Александр Христофорович думает, что ослышался или же задремал и сон видит. Моргает озадаченно. — Что? — Хорошо, — терпеливо повторяет Яшка, пальцы свои с пальцами командора сплетая. — Я и носу за дверь не покажу без вашего на то позволения. Но с одним условием, — в лице его мелькает знакомое ласковое озорство, хоть взгляд и остается серьезным. — После вы мне все изложите по порядку, ответите на любой мой вопрос, а каждое ваше слово, от первого до последнего, будет истинно. Одно ваше обещание, и я останусь в каюте, покуда вы в нее не заглянете. Одно ваше обещание, и я разрешу вам сегодня обеспечивать мою безопасность так, как вы того пожелаете. Одно ваше обещание, Александр Христофорович, и вы убедитесь, — голос наполняется теплотой, равно как и Яшкин взгляд. — что я способен оправдать ваше доверие и довериться в ответ. Бинху кажется, что он забыл, как дышать. Яшкины слова встают комом поперек горла, но в то же время растекаются по телу пылкой благодарностью. Он сгребает его в объятия, горячими поцелуями осыпает лицо и шепчет едва слышно, как самое сокровенное признание: — Обещаю. В эту минуту, наполненную светлой радостью, его не пугает будущее, где предстоит клубок из тайн прошлого в руки взять да размотать. Потому что не так уж страшно душу изнанкой выворачивать перед тем, кто его, Бинха, своею душою зовет. И теперь командор понимает, что это обращение — не одна лишь фигура речи.

***

Первой в пасть грота ныряет золотая рыбка на носу одноименного корабля — погружается по самую корону в обволакивающую тьму, бесстрашная и любознательная. Обмирая от волнения, командор напрягает слух: вот-вот раздастся жалобный треск дерева от впившихся в него острых камней, вот-вот заденут бок судна акульи клыки. Александр Христофорович неотрывно смотрит вперед, сжимая штурвал, и дышать старается глубоко, размеренно, все свое самообладание в кулак собирая. То, что Грот слово свое сдержал, Бинху становится ясно сразу, стоит кораблю очутиться в таинственно мерцающих стенах. Осознание накрывает эйфорией, от которой командору рассмеяться хочется в голос да штурвал отбросить, как ненужную игрушку. Александр Христофорович глядит на то, как суетится на палубе команда, как под надзором Пушкин вывешивает она фонари вдоль бортов судна, и ему хочется крикнуть ей, что все бессмысленно. Грот сдержал слово — пролив безопасен, и пройти по нему возможно было бы даже в полной темноте, бросив управление. Бинх расслабленно опускает подбородок на руки и прикрывает глаза, позволяя себе прочувствовать каждый поворот этого проклятого места, которое будто бы задремало на время, лениво разбрасывая для вида всполохи света со дна. Стены не смотрят на гостей, не пожирают каждый их мысленный образ, не давят удушающей безжалостной гробницей со всех сторон — даже не дышат, притворяясь обыкновенным мертвым камнем. Александр Христофорович им, само собой, не верит — кто стал бы верить в безобидность акулы, пускай даже та и спит? Пушкин и Лермонтов верят. Бинху слышно, как они переговариваются, безо всякой опаски разглядывая чудные блики на воде да нависающий потолок грота, не лишенный (Александр Христофорович был бы вынужден признать этот факт) величественности и своеобразной красоты. Командор не вслушивается в слова пиратов, и те сливаются в единый шум, дробящийся на голоса, один из которых столь же скептичен, сколь восторжен второй. Он не сразу задается вопросом, отчего не слышно Гоголя — а задавшись, почти сразу находит глазами мрачную фигуру на нижней палубе. Тихий вздох сожаления срывается с губ сам собой, не претендуя на чье-либо внимание, но получает его в тот момент, когда ладонь Лермонтова деликатно трогает Бинха по плечу, будто кот лапой. — Поговорите с ним, Александр Степанович. Командор с сомнением качает головой, возвращая взор к нижней палубе и в упор игнорируя собеседника. — Почему я? Все мы пред ним в некоторой степени виноваты. Михаил Юрьевич тихо хмыкает откуда-то сбоку, решительно появляясь в поле зрения Бинха вне зависимости от его желания. — По сути, мы сказали ему правду, и не отказываемся от своих слов, — Лермонтов, коротко кивает в сторону Гоголя, однако глаза его серьезно глядят на Бинха, которому приходится волей-неволей смотреть в ответ. — Тем не менее, несмотря ни на что, он наш товарищ, и разум его, увы, замутнен. Являясь частью команды, он должен подчиняться Александру Сергеевичу, как и я, — Лермонтов улыбается мимолетно и тепло, словно пробившийся сквозь ровный туман луч утреннего солнца. — но наша разница состоит в том, что я знаю своего капитана, а также, замечу без ложной скромности, я его чувствую. Николай Васильевич знаком с ним дольше меня, но замкнулся в себе из-за своего недуга, тогда как я всегда угадываю любую мелочь, связанную с Александром Сергеевичем, любую его мысль, любое его желание. Как он сам отметил ранее, я его глаза и уши, а он — мое светило, с которым я счастлив составлять единое целое. Вот почему, Александр Степанович, вы должны поговорить с Гоголем. — Я не понимаю, что я… — Идите, на меня он осерчал больше и слушать не станет, — маленькие ладони Михаила Юрьевича мягко, но решительно убирают руки командора со штурвала. — Я поведу корабль. Не сомневайтесь во мне и идите! Под мою полную ответственность перед капитаном. Бинх, к собственному удивлению, послушно разворачивается к лестнице, поставив ногу на первую ступеньку. Не удержавшись, он все-таки оборачивается. — Не сочтите за грубость, но неожиданно видеть подобный жест от человека вроде вас. Лермонтов усмехается и занимает место у штурвала. Будучи еще ниже Бинха, юноша выглядит совсем хрупким, но высоко держит голову, и длинная серьга в его аккуратном ухе мерно покачивается маятником от безукоризненно точных движений. — Я знаю, что могу показаться излишне расчетливым на первый взгляд, едва ли не бесчувственным и честным до крайности. И все же я не могу смотреть, как мой товарищ в команде полагает себя брошенным. У меня есть сердце, Александр Христофорович. Командор вежливо улыбается уголками губ и, решительно отвернувшись, начинает спускаться на нижнюю палубу. Он не знает, какие слова принято подбирать в подобных ситуациях, потому останавливается возле Гоголя молча и, подражая ему, опирается о фальшборт корабля. Они оба стоят так некоторое время: Николай Васильевич — неподвижно, вглядываясь в воду, Бинх — притворяясь, что занят тем же, но искоса поглядывая на ссутулившегося юношу. — Как вам это удалось? Лицо Гоголя скрыто за черными прядями, а лишенный эмоций голос не дает подсказок о правильном поведении. Александр Христофорович осторожно кидает камешек вопроса в загадочный омут. — Удалось что? Николай Васильевич дергает плечами и, судя по звуку, издает ехидный смешок. — Усыпить его. Я был в Акульем гроте всего раз, но поверьте, такое не забывается. Посмотрите на воду — она разбивается каплями о наш корабль, а я помню ее загустевшей смолой. Посмотрите на стены — они держат положенную им форму, а я помню их колыхающейся занавесью меж мной и воздухом. Посмотрите на этот свет — он перекатывается по волнам, будто само дно излучает его, а я помню тьму… и черную лодку с черным человеком, — Гоголь встряхивает головой, убирая взлохмаченные волосы за уши, и открыто, смело смотрит на Бинха. — Я бы рассказал вам, да вы меня сочтете безумцем, как и все. Александр Христофорович бросает взгляд назад, к верхней палубе. Михаил Юрьевич на него более не смотрит, передав штурвал капитану и, судя по всему, ведя с Пушкиным увлеченную беседу. Думает Бинх про Яшку в каюте — и до того тошно становится от своего многолетнего вранья, что на взгляд Гоголя отвечает командор столь же открыто. — А что, если не сочту? — и что-то в лице его неуловимо меняется, отчего настороженность юноши сходит на нет, сменяясь неуверенной надеждой. Надеждой на то, что его хоть кто-то наконец не оттолкнет. Будто испугавшись собственной доверчивости, Гоголь торопливо прячется за волосами вновь, да только Бинх больше того не позволяет: подходит ближе и облокачивается на фальшборт, глаз испытывающих со своего собеседника не сводя. Тот нервно губу закусывает, вздыхая обреченно. И начинает говорить. — Яков Петрович, как водится, на Тортуге набирал команду полтора года назад, а может, и того больше. Не спрашивайте, в чем суть плавания была — не вспомню. Многое из памяти моей вымыли соленые воды Акульего грота, словно жизнь поделив на до и после того случая, — Николай Васильевич усмехается коротко и чуть виновато. — Я юнцом был неопытным, всего три раза в море до этого выходил, как-никак. Яков Петрович меня заприметил да под крыло взял, — к немалому удивлению Бинха, весь облик Гоголя теплеет, а в светлых глазах словно какой-то яркий проблеск мелькает впервые. — Первые недели плавания я ни на шаг от него не отходил, а он заботлив да ласков был, все меня расспрашивал, откуда я да чем раньше занимался… И снова не спрашивайте, Александр Степанович, не помню! — смех у Николая Васильевича звонкий, и не скажешь на первый взгляд, что он так смеяться умеет. Правда, звук этот обрывается вмиг, словно кто струну на скрипке оборвал. — Три месяца с начала нашего путешествия минуть не успело, как произошло то, о чем вам капитан поведал. Яков Петрович… — голос юноши тускнеет до привычного Бинху звучания, гаснут краски эмоций, будто солнце за горизонт опускается. — Яков Петрович мне велел выбранную им команду сопровождать да вперед плыть. Помню, как я вертелся на испанском корабле волчком и волновался, чтоб не подвести, как мои товарищи вместе со мной гордились оказанной им честью. Никого из них в живых не осталось, — горько усмехается Гоголь, отводя взгляд. Александр Христофорович выжидает минуту, делая вид, будто и впрямь уважение имеет к чужой трагедии, а не унимает полыхание ревности, что даже в кончиках пальцев отдается. Впрочем, и сочувствие Бинху не чуждо, оттого ладонь его мягко до плеча Гоголя дотрагивается. — Что случилось в Акульем гроте? Что случилось там, где мы сейчас находимся? — Честно признаться, мне все кажется, будто находимся мы где угодно, но не там, — хмыкает Николай Васильевич, руки чужой с плеча не сбрасывая. — Тогда все иначе было. Хотите верьте, хотите нет, но я себя не в гроте ощущал, а в брюхе громадной акулы, — помолчав, словно сил набираясь, он продолжает говорить. — Мы все новичками были, к тому же на чужом корабле шли, оттого Александр Сергеевич легко поверил вашим словам о том, что мы с управлением не совладали и разбились о скалы. Только правда в том, что скал никаких не было, они пред нами будто бы сами собой расступались. Я успел духом воспрянуть и вовсю мечтал, как Якова Петровича впечатлю своим успехом, — Гоголь усмехается невесело, а Бинх давит ревнивый рык. — Нет, не скалы нас погубили, а черный человек. Александр Христофорович слышит эти слова из уст юноши уже второй раз, но сейчас звучит в них знакомый холод, будто рассказчик дверь приоткрыл глубокой ночью — и та ночь своими щупальцами заползла в комнату, прикоснулась к щеке, заглянула в лицо черными провалами вместо глаз. Бинху требуется все его мужество, чтоб не отшатнуться от Гоголя и не отвести взгляда от гипнотизирующей темноты. — Черный человек? — уточняет он с мужественным любопытством. Николай Васильевич улыбается, и глаза его вновь светлеют, развеивая жуткое видение. — Вы ведь и сами его видели, Александр Степанович. Я сразу почуял, что вы такой же, как и я, едва вас увидел, — юноша склоняется ближе, понижая голос. — Черный человек всегда оставляет черную метку. Обычным взором ее не заметишь, но мой дар — видеть то, чего другим не дано. Гоголь говорит так уверенно, что Бинха досадой окатывает, словно его за нос водят и смеются над ним. — И что вы видите? — плохо сдерживаемое раздражение сквозит в его фразе, однако Николай Васильевич не смущается: стоит все так же, слегка к собеседнику наклонившись, и с высоты своего роста взирает спокойно. — Вижу, что вы им отмечены, причем отмечены давно, и метку эту несете почти всю свою жизнь. Его руки у вас на плечах покоятся вне зависимости от того, бодрствуете вы или сном забываетесь, его глаза неотрывно наблюдают за каждым вашим шагом, а его дыхание холодит ваш затылок, покуда дышите вы. Хотел бы я знать, как вы справляетесь с этой ношей, да вы не скажете. Шипящий смех прокатывается по сознанию Бинха, и тот надеется от всей души, что то лишь воспоминание. Хотя желание резко обернуться на миг охватывает мышцы, и командор замирает натянутой струной, держась за остатки самообладания. Чтоб не выдать себя, ему приходится убрать руку с плеча Гоголя, с напускной расслабленностью отклоняясь назад. — А как со своей справляетесь вы? — интересуется Бинх светским тоном, словно беседуя о погоде. Николай Васильевич выглядит раздосадованным, однако разговор сворачивать не желает. Или не может, думает Александр Христофорович с ноткой жалости к чужому одиночеству в собственной команде. — Я первым его увидел. Черного человека, — зачем-то поясняет Гоголь поспешно, словно боится, что Бинх, не поняв малейшей детали рассказа, от него отмахнется. — Он возник из ниоткуда, когда мы уже отчаялись выбраться из тоннеля, который все петлял и петлял, не желая выводить к свету. Испанцев слышно не было, мы и знать не знали, удалась ли уловка, заманили ли мы их за собой. А потом началось странное… — Николай Васильевич тихо выдыхает, устало прикрывая глаза. — Грот заполнился таким густым туманом, что собственных рук не разглядеть было. Мы звали друг друга, бродили по палубе вслепую, спотыкаясь, но не в силах найтись. Я тоже брел на зов, но голоса угасали один за другим — и вдруг сквозь туман я увидел черную лодку впереди. Дальнейшее я помню плохо, лишь обрывки произошедшего остались в памяти. — Что вы помните? — осторожно уточняет Бинх, захваченный рассказом. Перед глазами его картина: светловолосый мальчишка с поразительным упрямством пытается цепляться за товарищей, будто растворяющихся в воздухе, покуда не замирает в полном одиночестве на носу корабля, пронзившем туман. До чего удивительный вид оттуда разворачивался на струящийся по воде свет и на черный силуэт в лодке. — Ничего, — равнодушно пожимает плечами Николай Васильевич, принимая вид отсутствующий и растерянный. — я шел в полной тишине до тех пор, пока не выбился из сил. Палуба казалась бесконечной. А затем раздался взрыв, отшвырнувший меня к стене, о которую я крепко ударился головой… Как вы можете догадаться, именно эта часть моего рассказа позволила Александру Сергеевичу наградить меня званием умалишенного, — Гоголь задумчиво щурит глаза, в которых мирно проплывает туман сродни тому, что Бинх видел в гроте. — Кто знает, быть может, так оно и есть на самом деле? Воспоминания размываются, как песчаный берег под набегом волны. Я помню, как лежал на досках, усыпанный щепками — все, что осталось от корабля, доверху наполненного бочками с порохом, кроме которых ничего больше не было. И никого. Я помню, как черный человек подплыл ко мне на своей лодке, и моя голова чудесным образом прояснилась, едва он ее коснулся, — Николай Васильевич поднимает руку в бессознательном жесте, дотрагиваясь пальцами до своего лба. Бинха дрожью пробирает, словно Грот его самого коснулся вновь. — Что он сказал вам? — вопрос срывается с губ слишком быстро, выдавая волнение. — Всего два слова: «живи, Темный». Вот вы хмуритесь, вижу, что не понимаете, так ведь? Я тоже не понял сперва и значения этой странности не придал. Меня иное беспокоило, я спрашивать принялся, кто он и откуда взялся. А он смеялся, будто гадюка шипела, — Гоголь делает паузу, а командор готов поклясться, что тот этот звук тоже слышит. — и сделку предлагал, а я возьми и согласись. Больно уж выгодной она мне показалась, это сейчас я понимаю, что дураком был, но помирать очень уж не хотелось. — Что за сделка была? — торопит Александр Христофорович, терпение окончательно утратив. Юноша смеется, а затем шипит, чужому голосу подражая. Худо шипит, смешно даже, но голос Грота Бинху слишком явственно эхом чудится в тех словах. — «Ты избран мною был, и я тебя, Николашшша, щедро одарю: не только уйти от меня и жить позволю, но и зрить ты в самую сссуть мира начнешь, как ни один человек не умеет. Взамен потребую с тебя одну уссслугу: даром сссвоим погуби столько пиратов, сссколько сссумеешь. Сссоглашайся, не то сссмерть тебя заберет, как и прочих. Она всссегда голодна, а для меня в радость ей ссслужить». — Но зачем ему уничтожать пиратов? Кто он? — Бинх задает правильные вопросы из вежливости, хоть его и не удивляет услышанное ничуть. Растерянный вид Гоголя, отрицательно помотавшего головой, подтверждает догадку командора о том, сколь мало известно Николаю Васильевичу. — И что вы помните из дальнейших событий? Юноша съеживается, хотя Александр Христофорович его упрекать не собирается: не ему, в конце концов, кого-то обвинять. — Я помню лишь наше рукопожатие, от которым меня таким холодом проняло, что я сознание потерял, а очнулся уже снаружи грота, где меня подобрал корабль Якова Петровича, — в тоне Гоголя неуловимо что-то меняется, но былого восхищения нет и в помине. — Как я узнал позже, Александр Сергеевич настоял на том, чтоб подождать нас. На случай, если кто-то выживет и выберется из грота. Но выбрался лишь я — как мне удалось узнать позже, испанцы действительно повели корабль за нами и сгинули в том проклятом месте. Без малейшего следа. Ревность все-таки берет верх над учтивостью Бинха и врывается в разговор едким замечанием, не спросив позволения у тщетно игнорировавшего ее хозяина. — Вы были сильно привязаны к капитану Якову Петровичу, как я могу заметить. Гоголь поднимает на Александра Христофоровича взгляд, полный такого искреннего недоумения, что командор краской стыда заливается за свою дерзость. — Был, — наконец соглашается Николай Васильевич, опуская глаза в смятении. — Но после того случая нас обоих будто подменили: и его, оставившего пост капитана по понятной причине, и меня, из грота вышедшего совсем иным человеком. Когда я смотрю на него сейчас, мне так странно! Будто с чужим человеком говорю, которого никогда раньше не видал. Плохо это, Александр Степанович. — Отчего же плохо? — спрашивает Бинх почти дружелюбно, устыдившись своей слабости и потому стремясь сгладить свою резкость. — Оттого, что в голове моей теперь реальность существует лишь в темных оттенках моих собственных мыслей, понять которые никто не поймет, — неожиданно серьезно отвечает Гоголь, думая о чем-то своем. — Отчего я так плохо помню тех, с кем близок был, даже немногочисленных родных? Всегда ли краски мира были такими блеклыми? Неужели я мог не замечать разноцветное свечение, исходящее от каждого человека и окружающее меня теперь повсюду? В самом ли деле я вышел из грота, — Николай Васильевич устало потирает пальцами виски, ероша свои спутанные волосы. — или тот черный человек вышел вместо меня, забрав мое лицо да обрезки моих воспоминаний? По спине Бинха холодок пробегает при воспоминаниях о черных дырах в глазницах Гоголя, что ему явились совсем недавно, а затем — белесые и выпуклые глаза Грота, совсем на них не похожие. Александр Христофорович вздыхает глубже и решительно к Николаю Васильевичу разворачивается, своей ладонью накрывая его прохладную ладонь. — Послушайте меня. Я понимаю, что вы этого делать не обязаны, — добавляет он поспешно, видя чужой скептический взгляд. — понимаю, что вы едва меня знаете, и многого я вам о себе рассказать, увы, не могу — не спрашивайте почему, но вы все равно послушайте… Я уверен, что вы — это вы, а не кто-либо еще. Некоторые события меняют нас до такой степени, что нам кажется, будто это уже не мы, а кто-то другой. Но это все еще мы, — пальцы Бинха ободряюще сжимают руку Гоголя. — и никто не может лишить нас самих себя, вырвать из тела и выбросить. — Все еще мы? — переспрашивает Николай Васильевич с оттенком вызова, готовый вновь ощетиниться. — Даже такой, как я? Александр Христофорович смотрит в потемневшие глаза, как в зеркало — и видит под пеленой их защитной злости собственный детский ужас, остатки которого все еще плещутся в пустой дыре под ребрами. Смотрит. И кивает в ответ уверенно. — Даже такой, как я. Несколько секунд Гоголь выглядит искренне ошарашенным. Он взирает на Бинха беспомощным изумлением, как если бы лишь сейчас увидел впервые по-настоящему. Будто тот, сам того не ведая, своей протянутой для поддержки рукой разрушил стену прозрачного стекла между ними. И когда Николай Васильевич мягко высвобождает свою руку, отодвигаясь, эта стена не возвращается обратно. Ненадолго воцаряется тишина, которую нарушает сам Гоголь, выглядящий после услышанной речи непривычно умиротворенно. Командору не без гордости думается, что своими словами он, похоже, сбросил неподъемный камень с души бедного юноши. — Знаете, Александр Степанович, иногда я размышляю: согласился бы я, если бы мне предложили вернуться в прошлое — и вычеркнуть путешествие через Акулий грот? Стереть его, отправить кого-то другого вместо меня? Я тоже думал об этом, едва не произносит Бинх. К счастью, вовремя прикушенный кончик языка не позволяет совершить глупость, хотя соблазн довериться, оказаться наконец выслушанным и понятым складывает в голове рассказ сам собой. Отстань, отмахивается от себя самого Александр Христофорович, все не то: не то время, не то место… И не тот человек. — И что же? — уточняет Бинх слегка рассеянно, занятый борьбой с собственными мыслями. Однако ответ ему и вправду интересен, будто способен он и само прошлое командора исцелить от бессонных ночей, проведенных в горьких сожалениях. — Ничего бы я не стал менять, — решительно произносит Гоголь, и чувствуется, что сам себе сознается в том. — Кто знает, как бы распорядился подобным даром иной человек? Это предположение выбивает почву у Александра Христофоровича из-под ног, и он даже теряется на миг. Хочется поведать собеседнику о том, что не один вид проклятия Грот накладывать способен, хочется утешить, обнадежить, одарить всеми знаниями, что у него самого есть — но Бинх себя одергивает. Нельзя. — А как распоряжаетесь своим даром вы? — Я при Александре Сергеевиче состою картографом, — охотно и с некоторой гордостью поясняет юноша с блестящими глазами. — быть может, мне сейчас и меньше доверяют, нежели ранее, но признают, что мне равных в моем деле не сыскать. А теперь с моим чутьем я знаю все о проклятых местах, потому способен их обойти, пока другие попадаются в хитроумные ловушки. — И вам не хочется их спасти? — пораженно вырывается у Бинха, тут же смущенно замолкшего при виде Гоголя, который смотрит в ответ удивленно-снисходительно. — Я не буду спрашивать, откуда вы взялись в наших краях со своими странными взглядами, но мы пираты, Александр Степанович. Каждый сам за себя или же за свою команду, но между нашей пиратской братией всегда ведется война, несмотря на временные перемирия и союзы. Капитан вспыльчив и часто хватается за револьвер, как вы могли заметить, — Гоголь глазами указывает на голову Александра Христофоровича, и тот вспоминает о простреленной шляпе. — оттого врагов у него хватает. Вот почему в его команде лишь я да Михаил Юрьевич: в нас он может быть уверен. Без ложной скромности скажу, что много раз наши жизни висели на волоске, и не уйти нам живыми, если бы не я. — Вы? — Я. Много раз Александр Сергеевич полагался на мои слова и вел корабль по грани меж двух миров, блестяще ускользая от теней, которых видел я один, но позволяя нашим преследователям рухнуть в водоворот Утопленницы или же безнадежно заблудиться во Всадниковых рощах. Черная метка не просто дает мне защиту от созданий с Той стороны — они меня и вправду любят, потому их голоса для меня звучат роднее голоса матери, — помолчав, Николай Васильевич вздыхает с легким оттенком грусти. — Разумеется, капитан с Михаилом Юрьевичем списывают все на удачу, но я не возражаю. Пусть удача, пусть случай, пусть совпадение. Пусть! Я просто хочу быть рядом, чтоб они оба были в безопасности, — Гоголь улыбается, светло и почти счастливо. — и ради безопасности, черт побери, стоит потопить один пиратский корабль за другим. Александр Христофорович не сразу находит слова. Ему вдруг становится не по себе при мысли, что Грот отнюдь не случайно выбирает жертв, коим поручает свою задачу. Он поднимает глаза вверх, к каменному своду, и бездумно смотрит на пляску отблесков по парусу. На ум приходит нелепый вопрос: — Почему парус белый? Николай Васильевич с недоумением поднимает голову и с минуту смотрит вверх, на легкое колыхание светлой ткани, тоже завороженный игрой света. — А вы не замечали, во что одет Михаил Юрьевич? Бинх озадаченно склоняет голову к плечу, припоминая облик Лермонтова. И впрямь, на ум пришли пастельные тона его чистого костюма — без малейшего пятнышка на рукаве, практически в идеальном состоянии, что странно для пирата. Рядом с Пушкиным, облаченным в яркие цвета, и Гоголя, укутанного в черное, юноша казался белоснежным ангелом, спустившимся с небес. — Он любит белый цвет? — Он отчего-то считает белый символом одиночества. — А он разве одинок? — Бинх оборачивается к верхней палубе. За штурвал уже взялся Александр Сергеевич, но его неотлучный спутник по-прежнему маячил рядом. — Все мы одиноки в глубине души, — серьезно отвечает Гоголь, обращая свой взгляд в ту же сторону. — Но я лелею надежду на то, что с нами, со мной и с Александром Сергеевичем, он хоть немного ощущает себя частью… семьи, если можно так выразиться, — Николай Васильевич улыбается, чуть смущенно отводя глаза. — Наверное, это чересчур наивно, да? Командор думает о кораблях, потопленных потусторонним даром Гоголя ради команды: о незаметной преданности Лермонтова, ставшего тенью своего капитана и мягко заботившегося о своем товарище; о безусловном лидерстве Пушкина, сплотившего команду в единое целое, подобно чешуйкам золотой рыбки на носу корабля. — Вы знаете, нет. Ничуть не наивно. Он желает добавить что-то еще, но луч яркого солнечного света, упавший на парус, полностью завладевает их с Гоголем вниманием. Впрочем, Бинх полагает, что оно и к лучшему: почему-то на вспыхнувшее в лице Николая Васильевича благодарность смотреть больнее, чем на солнце. Александр Христофорович поспешно ускользает с нижней палубы, не прощаясь, но полагая разговор завершенным. И оклика со стороны Николая Васильевича не следует, что подсказывает: Бинх полагает правильно. Ноги сами несут к заветной каюте, в которой Яшка, должно быть, со скуки очередную занимательную историю придумал. Александр Христофорович улыбается нежно, руку к двери протягивая. — Далеко сссобрался, Шшшура? Похолодев, Бинх разворачивается так резко, что позвонки в шее отдаются звонким хрустом. — Ты?! Нежданный гость подмигивает ему прозрачным глазом и скалит длинные клыки. Грот парит без особых усилий, являясь полноправным хозяином этого места и удобно расположившись сидя прямо в воздухе. Бинх беспомощно стискивает пальцы в кулак, мгновенно отодвинувшись от двери и набрасывая на Яшкин образ в голове свежие воспоминания о разговоре с Гоголем. Грот читает их, будто книгу (умеет ли эта тварь читать, неуместно задумывается командор), и посмеивается одобрительно. — Познакомился с Николашшшей? — Познакомился с другой твоей жертвой, — с вызовом соглашается Александр Христофорович на свой страх и риск. — Жертвой? Да я вассс обоих ссспассс! — Грот, взметнувшись, шипит длительнее обычного и выглядит почти оскорбленным. — Ссстыдно должно быть, Шшшура, ссстыдно! — Ладно, спас, — нехотя соглашается командор, которому и впрямь становится немного стыдно. — Но в обмен на услугу, а не бескорыстно. Мы теперь должны служить тебе до конца дней своих, — Александр Христофорович хмурится с досады и смотрит исподлобья. — Сколько еще нас ходит по морю, избавляясь от пиратов по твоему указу? Отчего сам от них не избавишься, а все чужими руками? — Шшшура, — шипение становится мягче, пробирается в голову свинцовой тяжестью, надавливает на виски. — Тебе нужно уссспокоиться. — Не нужно, мы все равно уже близко к выходу, я видел солнце… — вяло отмахивается Бинх. Его ведет, и он непременно приложился бы головой об дверь — но ледяные руки подхватывают на лету и, держа за плечи бережно, помогают опуститься на одну из бочек. — Это мои владения, Шшшура. Никто нас не услышшшит ссс тобой. Вы можете плыть хоть три дня, хоть три года, и все равно никогда не выбраться, пока я не разрешшшу. И сссамому мне никогда не выбраться, понимаешшшь? — Грот свистяще вздыхает с почти человеческой грустью — Я — душшша этого места, Шшшура. Я — каждая ссстена, каждая капля воды, каждая пылинка в воздухе, каждая твоя мысссль, пока ты находишься здесссь. — Но почему ты так ненавидишь пиратов? — язык еле ворочается в пересохшем рту. Черная глиняная чашка стукается о зубы, и Бинх с готовностью глотает пресную воду, не задаваясь лишними вопросами. — Одним пиратам всссегда нужно месссто, чтоб ссспрятать награбленное золото, — с отвращением выплевывает Грот. — а другим потом нужно это золото украсссть. Жадные, грубые, подлые трусссы! Они вновь и вновь вели сссвои кораблики к моим ссстенам, выдалбливали в камне хранилищщще для ссссвоего жалкого золота — а потом ссстрелялисссь за него, — злой смешок его похож на скрежет, с которым затачивают нож. — Я не уссспокоюсссь, пока меня не оссставят в покое. Лишь тогда я сссмогу вновь уссснуть. — Но ведь Николай Васильевич был пиратом. И я тоже! — Александр Христофорович залпом допивает воду, от волнения даже не замечая, куда исчезает чашка. — Отчего ты нас… пожалел? Грот ухмыляется широко и острозубо, напоминая о нечеловеческой своей натуре. — Признаюсссь, мне забавной показаласссь мысссль о том, чтоб пирата на пирата и натравить. Загвоздка в том, что для каждого ссспособ нужен сссвой. Ты еще ребенком мечтал другими руководить, а Николашшша был готов душу сссвою человечью продать за ссспособность близких защитить. Хрупкая душшша, нежная, трепетала в руках не хуже твоего сссердца. — Он тоже с ней свидится лишь через десять лет? — тоску в голосе Бинх скрыть не успевает, за что на себя досадует, но как-то слабо это выходит: слишком уж голова гудит. — Ты еще не понял, Шшшура? — смеется Грот, сверкая глазами. Чисто блестящие в полумраке камешки на дне морском. — Он никогда с ней не сссвидится, потому что я не позволю, не по правилам это. Тот, кто со мной знакомство сссвел и часссть сссебя утратил, никогда больше эту часссть обратно не получит. — Но как же… — Как же мое разрешшшение тебе раз в десссять лет ко мне наведываться? Не знаю, Шшшура, — кошмарная улыбка блекнет, гаснет, сменяясь серьезной задумчивостью. — больно уж ты на иных пиратов не был похож. Оттого я твое сердце храню в целосссти. И веришшшь ли! — смех Грота теплеет и выходит очень похожим на живой. — Когда гляжу я, как ты его в руках держишшшь, чудится мне, что у меня сссамого сссердце радуется, — пристальный взор к двери запертой поворачивается. — А ты, негодный мальчишшшка, от меня прячешшшь что-то, так ведь?  — Нет, я… — Александр Христофорович пытается подняться на ноги, однако тело отказывается подчиняться своему хозяину, капризно пошатывается, кренится набок. Чьи-то ладони (Бинх предпочитает не думать, чьи) голову его бедовую бережно о стену опирают, поглаживают невесомо светлые кудри. — Ссспи, Шшшура, — длинный шепот возле самого уха звучит убаюкивающим шелестом листвы за окном, хоть и помнит командор, что никакой листвы в открытом море нет и быть не может. — Сссчитай это подарком моим — не трону двери, не загляну за нее, не потревожу твой сссекрет. Три года и три месссяца до нашей встречи осссталось — не забудь. Твое сссердце ждать тебя будет — вмесссте сссо мной. Хочется Бинху вскинуться, ответить решительно и твердо, что до Грота и подачек его ему дела нет и что одно лишь сердце свое он обратно получить желал бы. Хочется, да не можется: смыкаются веки, падает голова на грудь, и чувствует командор сквозь сон, будто дышать легче стало, и сгустившийся мрак место солнцу уступает. Золотой лучик по лицу Александра Христофоровича пробегает, щекочет весело кончик носа, не ведая, через что Бинху пройти довелось и еще предстоит. Командор фыркает смешливо — и глаза распахивает в светлом дне, тяжелую дремоту с себя стряхивая и начисто забывая странный сон. Что-то про Грота ему виделось — или не про Грота вовсе, а про Гоголя? Съеживаются мысли в чернильную грязь, рассеиваются дымкой под солнечным светом, забываются, будто ночной кошмар. — Прибыли, Александр Степанович! — кричит ему Пушкин радостно с верхней палубы во всю силу своих капитанских легких. Лермонтов и Гоголь плечом к плечу выскакивают на палубу, словно дети, отбирая друг у друга подзорную трубу наперебой. — Глядите, уже и Тортуга видна! Бинх вздрагивает, поднимая голову и щурясь, пока не видит на горизонте знакомые очертания — смутные, насколько уж человеческий глаз способен различить, но узнаваемые. Радость наполняет легкие вместо воздуха, и командор слетает с бочки, бросаясь в каюту, словно на крыльях. Через мгновение он уже наполняет все пространство вокруг себя счастливым смехом, заключая ворчащего Яшку в крепкие объятия. Так и не заметив, как глиняная чашка от его порывистого движения соскакивает с бочки и с шипением растекается на нагретых солнцем досках в маленькую, ничем не примечательную черную лужицу.