На войне как на войне

      Когда Цзян Фэнмянь впервые видит Вэй Усяня, его сердце делает невообразимый кульбит и замирает где-то на уровне пяток. Мальчишка худ, слишком даже для того, кто живёт на улицах, на нём жалкие обрывки какой-то приталенной рубахи, волосы — покрывало колтунов, уродливо обрезанное в одного краю, а жмётся он так, словно собирается стать в два раза ниже. Прижимая голову к шее, будто впиваясь подбородком (скорее похожим на обтянутую кожей оконечность черепа, заострённую наподобие копья) в буроватую кожу, он тихонько всхлипывает и только что просит: «Не надо…»       Не такого он, конечно, ожидал. Приобнимая парня за острые плечи, он препоручает его заботам слуг, а сам предпочитает не касаться: тот смотрит жалостливо, словно забитая до полусмерти собака. Сын Чанцзэ и Цансэ… Он ожидал ярких глаз и исхудавшего тела, грубого хвоста из блестящих волос и светло-серой, выстиранной до невозможности ленты, детской флейты за поясом… А получил — короткий взгляд и плечи мальчишки трясутся, на ткани рубахи проступает грубый шов, наложенный неумелой детской рукой — недоразумение. Он кивает вошедшему доктору: «Осмотрите мальчика», но получает в ответ только: «Кого?»       Под умелыми руками старого лекаря открывается тощее девичье тело, и Цзян Фэнмянь, кажется, готов достать меч — зачем-нибудь. Потому что хватит, потому что сколько можно, потому что больше не выдержит — все ожидания, надежды призрачно-сладкие осыпаются на голову осколками тончайшего стекла, и он вспоминает, как шептал какие-то глупые слова обещания-утешения этой девочке. «Позаботьтесь!» — окликает он слуг и уходит, погружаясь в новое дело — давно его не было в Пристани Лотоса.       Девчонка, как есть девчонка! Как этого можно было не заметить? Её ужасную осанку не скрывает теперь никакое тряпьё, а выданные одежды смотрятся как на кукле — только не дорогой, а старой, деревянной, потрескавшейся и поеденной жучками. Она словно служанка, получившая от госпожи в подарок наряд и не знающая, к какому мероприятию его применить, с той самой разницей, что простолюдинка предпочитает покрасоваться, а эта — смотрит затравленно и всё прикрывает руками то дурную причёску, то грудь да живот.       А глаза сверкают, но как-то по-недоброму, почти слезятся, и всё смотрят в сторону украшений жены и дочерей, в сторону холёных служанок, изукрашенных стен и красивых тарелок. То ли хочет украсть, то ли восхищается, но не смеет спросить. Её не трогают мечи и рассказы о последней ночной охоте, о торговле и о тренировках адептов — девчонка, что с неё взять… Он горестно вздыхает и чувствует, как рядом зло фыркает жена.

***

      Мадам Юй относится к Вэй Усянь не то, чтобы плохо — скорее предпочитает не замечать. Девочка, дочь чёртового слишком важного слуги и чёртовой бродячей заклинательницы (нет, нельзя, не пристало так говорить), та, о ком муж болтал так много, с такой любовью и нежностью, как никогда не отзывался не то, что о своих дочерях — о ней самой.       То, что он думал о ней, как о мальчишке, усугубляет. Да, она не справилась, не выполнила свой долг — не родила наследника, но это не значит, что с её детьми можно обращаться хуже, чем с теми, в чьём существовании нет даже уверенности, а лишь пара засаленных писем на грубой бумаге, пришедших неизвестно когда и неизвестно откуда.       Тем смешнее видеть, какой удар обрушивается на него, имеющего смелость называться отцом. Он просто отворачивается, не в силах смотреть на полную противоположность своим мечтам (о, сколько дифирамб она слышала в честь этого крохотного убожества, и оправдалась ли хоть одна?), опускает руки и оставляет девочку на откуп слугам. Кажется, даже выкинь они ребёнка за ворота, он не заметит, разочарованный результатом собственной глупости.       Она кричит, Цзыдянь высекает искры, но смелости не хватает: она не может, не имеет права плохо относиться к ребёнку. Девочка уже предана однажды (её собственным мужем!), так пусть переживает это предательство получше. Ей приходится отпускать кнут и отправлять служанок спасать Вэй Ин, с визгом удирающую от собак, а после успокаивать Цзян Чэн, обещая той, что она сможет видеться со своими питомцами, когда захочет (последняя забывает о них через месяц, и мадам Юй разочарована).       Она встречает девочку через какое-то время в саду, размазывающую по лицу слёзы и сопли, как всегда, бурую от грязи (она так и не научилась мыться). Вэй Усянь шепчет что-то и, прислушиваясь, Цзыюань вдруг с необъяснимым ужасом слышит свои собственные слова. Недостойна даже есть за одним столом… Вы не сёстры и не подруги… Из-за неё придётся убрать собак… Ребёнок жалобно скулит, захлёбываясь слезами, и выдержать уж никак нельзя.       Иньчжу и Цзиньчжу становятся по сторонам уединённой беседки неподалёку, а она, неожиданно робея, приближается к девочке. Гладит по голове, что-то шепчет, а та, на миг сжав края её одеяния, точно в попытке прижаться, бросается бежать. Цзыюань ловит за руку, сжимая так, что чуть не хрустят кости, а Вэй Ин открывает глаза, да так и застывает на месте. Она видит слёзы, катящиеся по щекам ребёнка, чей рот, кажется готов истерически закричать, но выдаёт только жалобное: «Отпустите, пожалуйста» — и вдруг достаёт свой шёлковый платок. Сама себе удивлённая, она вытирает сероватые потёки на лице девочки и настойчиво тянет её за руку.       Вэй Усянь забивается в дальний угол беседки, поджимает ноги к груди, словно пытаясь сжаться в единый комок, и смотрит исподлобья. Терпения едва хватает на то, чтобы спросить: «Что случилось?», а в ответ только жалкое «Ничего».       Цзыюань сама себе удивляется. Она срывается на крик три раза и дотрагивается до кольца пять, она чувствует себя так, словно сама пролила этот бочонок слёз, но девочка наконец рассказывает ей, почему сейчас, когда лишь сверчки замогильно-зловеще поют, она отчаянно пытается не заплакать (не выходит четыре раза). Как будто эти костлявые ручки и хилые ножки, тонкая шея и вновь ужасно завязанная причёска, потёки под носом и глазами шепчут успокоиться, сделать то, до чего не додумался прежде никто другой: поговорить. О том, что Вэй Ин теряется в этом огромном, страшном доме, о том, что собаки по ночам лают так близко и, кажется, готовы откусить голову, что все кричат и никто никуда не пускает: ни к другим адептам, потому что они мальчишки, ни к детям того, спасшего. Что косу ей не плетут, как делала мама, а только дают ленточки, что ничего-ничего нельзя и что, наконец, она так хочет уйти, что сбежит, и никто не сможет ей помешать.       Мадам Юй обнаруживает себя обнимающей дочь этой чёртовой парочки заклинателей в уединённой беседке на краю сада. Она больше не отпустит эту девчонку: но только потому, что этого не сделал кто-то другой.

***

      Для детей нет ничего проще, чем подружиться. Стоит мадам Юй взяться за обучение Вэй Усянь, как она с её дочерями вдруг становятся удивительно дружны. Одной кричат держать осанку, другой — быть спокойнее, третьей — раскрепощённее, и всё это тем самым тоном, от которого хочется то ли сбежать, сверкая пятками, то ли горделиво выпрямиться. Обучение, не прекращающееся ни на минуту: вместе с раннего утра до позднего вечера, за столом, в комнатах, на кухне и в саду — помогает сплотиться, а тем для разговоров становится внезапно много. Вэй Ин учат плести косы и изящно закалывать их, учат свистеть, и резко, пронзительно, и нежно, подражая трелям соловья.       Цзыюань удивляется себе сама. Энтузиазм берётся из ниоткуда: из подавленного молчания мужа, заваленного делами, их поникших плеч адептов, желание у которых одно — упасть и больше не вставать. Она, раньше хранившая толики ласки в секрете даже от собственных дочерей, теперь жертвует их часть той, чужой, лишней. Вот только эта лишняя, почувствовав себя более спокойно, начинает шутить и задорно сверкать глазами, заставляет весело улыбаться служанок и иногда даже её — за плотным-плотным веером.       И однажды, в какой-то знойно-прекрасный день тринадцатилетняя Вэй Усянь вдруг кличет её: «Мама!» Это незнакомо, это пугает, это должно злить, но в груди разливается лишь спокойное, удивительное тепло. Ну что от этого будет? Ничего, ровным счётом, потому что с А-Чэн и А-Ли всё равно они уже как сёстры, потому что всё равно не сможет унаследовать клан (сердце ёкает неприятно-предвещающе), потому что самой так хочется, потому что… правильно. Дочери меж тем застывают на месте, взволнованные и уже готовые оправдываться.       «Да, А-Сянь, А-Чэн?» — спрашивает она, напуская в голос лёгкой раздражительности и вдруг видит, как по щеке Яньли, стоящей рядом, скатывается крохотная слеза. Радостная.       Они нарушают все каноны и правила второй раз, когда мадам Юй — мама — ставит их втроём заниматься с другими адептами. Парни смущаются, мнутся и выполняют все упражнения хуже обычного, девушки же — её дочери — выступают блестяще. Мечи и луки сверкают женских тонких руках и Цзыюань вдруг чувствует себя необычайно сильной. В противовес тому чувству невозможной слабости в юности, когда кажется, что единственное предназначение — быть покорной — никак не изменить. Она сможет, у неё всё получится — и у девочек тем более.

***

      В Облачные Глубины сёстры Вэй Ин и Цзян Чэн едут торжественно, точно на похороны. Цзян Яньли, признавшаяся наконец матери во влюблённости в Цзинь Цзысюаня, остаётся дома, учиться управлять огромным хозяйством целого Ордена. Молва твердит, что ей уже неприлично путешествовать одной, особенно когда имеется жених, но едва ли это интересует Вэй Усянь — та, вырвавшись из-под опеки матери и старшей сестры, теперь чувствует себя абсолютно свободной.       Цзян Чэн — лучшая подруга, единственная её понимающая и вообще просто чудесная — окликает сотню раз, пытается заставить следовать правилам. Впрочем, скоро сдаётся, зная, что всё равно ничего не выйдет, и прикрывает, а после, с нахмуренными бровями и улыбкой на губах, способствует в выходках.       В первую же неделю в Облачных Глубинах они устраивают скандал. Оказывается, их ставят учиться вместе со здешними девчонками, а не адептами, прибывшими из других Орденов. Это даже не неуважение, но за года, в которые они привыкли обучаться на равных вместе с парнями, сидеть за партой и пытаться поймать взгляды других девушек (прямых, как скалы и спокойных, как глыбы льда) — невыносимо. Много игры на гуцине (которая не даётся ни одной, ни второй), мало тренировок с мечом, ещё меньше ночных охот, а те, что есть — раздельные! Такие условия вынуждают обратиться сразу же к самому власть имущему человеку в этом месте, который может захотеть с ними общаться — к Лань Ванцзи. Тот говорит: «Нет».       У главы Ордена им говорят «Да» после долгих дискуссий. Вэй Ин замечает, что во время дебатов с самим главой Цинхэн-Цзюнем Цзян Чэн становится крайне похожа на свою мать. Она даже засматривается на эти горящие в гневе глаза, не забывая внушительно поддакивать и время от времени вставлять корректирующие замечания: всё же Ваньинь слишком горячится и говорит не подобающие ей вещи.       На следующий урок, будь в Облачных Глубинах нормальная жизнь, сбежались бы все, а так — только взгляды кидают. Второй Нефрит клана Лань сверлит взглядом Вэй Усянь и, кажется, злится; Цзян Чэн неприязненно замечает, что тот просто впервые видит девчонку. Вэй Ин заливисто хохочет, а потом, спросив про тёмную энергию, позорно сбегает с урока и идёт разведывать обстановку в Гусу: вчера, увлекшись спором, они не успели спуститься вниз.       На стене у женского общежития редкие патрули (а всё потому, что туда нельзя мальчишкам) и это просто клад: протащить желанную Улыбку Императора внутрь легче лёгкого. Также легко, как с сестрой завалиться к самому понравившемуся вчера мальчику — Не Хуайсану — и предложить выпить; а после схлопотать месяц переписывания правил и дурную репутацию.       Да только что значит репутация в Гусу Лань! Цзян Чэн напротив корпит над записями разве что не высунув язык, а Вэй Ин всё никак не может угомониться: кидается листочками бумаги, рисует подругу, а иероглифов выводит всего пару-тройку. Ваньинь злится, потом тихо смеётся и помогает дописать то, что не успела Вэй Усянь; с ней так легко и понятно, что, кажется, это самая крайняя степень дружбы — дальше просто некуда.       Они веселятся дни напролёт, потом охотятся на гулей, отыскивают омут, заводят дружбу с Хуайсаном; а потом вдруг слышат, что говорит Цзинь Цзысюань.       От боли за сестру сердце разбивается на тысячи осколков. Вэй Усянь не видит больше ничего и не слышит, но в драке, честно говоря, одерживает верх только потому, что ей помогает Цзян Чэн. Она ставит этому надушенному павлину симметричный синяк на другой скуле и стыдливо мычит, когда Вэй Ин весь удар берёт на себя: она грозится заткнуть ей рот навсегда, если это поможет сестре остаться в Облачных Глубинах.       Уехать с обучения — не так уж и позорно, для Ордена и клана уж точно: она не родная и не обязана блистать. Только Цзян Чэн, злая как тысяча лютых мертвецов, пытается сорваться на крик, а потом шепчет в плечо, что не выдержит без неё так долго. Вэй Ин отшучивается и советует писать письма подлиннее.       И правда, не выдерживает: сорвавшись на всех и вся в этой обители тишины, Ваньинь приезжает через два месяца, и письма они пишут уже вместе Не Хуайсану. Тот присылает жёлтые книжки, над которыми они совместно хихикают; мадам Юй, застав их за этим занятием и, не видя обложки (заботливо прикрытой бумагой-черновиком), спрашивает что-то про первую любовь. Алея щеками, А-Чэн жарко восклицает, что никакая любовь ей не нужна, если рядом есть Вэй Усянь, все втроём они смеются (заливисто, смущённо и тихо, почти незаметно); да только в глазах Цзыюань мелькают нотки странного, иррационального беспокойства.

***

      На следующее ученичество, в Орден Цишань Вэнь, они снова едут вместе. Цзян Яньли туда нельзя: она, какой бы сильной не была характером, всё же — единственный хрупкий цветок в их семье. Цзян Чэн ехать обязана, а Вэй Ин без неё не сможет; да и Ваньинь долго без той не продержится.       Там в сотни раз хуже, чем в Облачных Глубинах. Без мечей, в этой обители жестокости, им страшно, страшно до невозможности, но надо держаться. Едва ли не единственные девушки из присланных адептов (есть Ло Цинъян с подругами из своего Ордена, да ещё парочка), они чувствуют себя неожиданно одиноко. Здесь Вэнь — хозяева положения, и, сделай что-то не то, воспротивься, как тут же станешь приманкой твари в следующей ночной охоте.       Девушкам тяжелее вдвойне. Вэнь Чао смотрит так, что Вэй Усянь чудом не рвёт; Ван Линцзяо из-за этого таит злобу; а шутки летят со всех сторон. Что-то про слабость, что-то, наоборот, про мужественность, кто-то осмеливается называть её «Красоткой», и, когда с языка уже рвётся острый ответ, в поле зрения попадает огненный узор. Нельзя. Здесь, на земле чёртовых Вэней, нельзя ничего: они с Цзян Чэн ночуют друг у друга, отчаянно цепляясь за руки поздним вечером и даже во сне, чтобы найти хоть какую-нибудь поддержку.       Ничто не выводит из себя так, как слабость; но именно с ней в Цишань Вэнь невозможно расстаться. Охота на Черепаху-Губительницу оборачивается полнейшим провалом (для Вэнь Чао) и самым худшим кошмаром (для Вэй Ин и Цзян Ваньинь).       Они не могут поступить не как всегда: не самоотверженно, эгоистично. Здесь страдают все, а потому план спасения оказывается почти удачен, если бы не одна катастрофа. Застрять в пещере с Лань Ванцзи без еды и оружия — наверно, худшее, что могло случиться в её жизни (на тот момент). Снова не опустить руки помогает только мысль о том, что Цзян Чэн где-то там, на свободе, что она обязательно ей поможет, и что ради неё надо постараться за это время не стать трупом.       Снова план, снова битва, снова отвращение, а потом боль — потому что все целебные травы она израсходовала на Лань Чжаня. Она мечется в горячечном бреду, шепчет и кричит, зовёт сестру, а Ванцзи, кажется поёт — но внимания на это она обращает ноль. От кошмаров получается очнуться только в руках у сестёр, когда те обнимают её, измождённую и полумёртвую, словно намереваясь задушить.       Цзян Яньли уходит, погрузившись в другие заботы, а они остаются наедине. Отчаянный, кричащий шёпот: «Я без тебя не могу» и «Никогда больше не уходи» — с двух сторон, и они смеются сквозь слезы, а после сталкиваются лбами.

***

      Возмездие, глупое и нечестное (хотя кому знакомо в том песьем Ордене понятие «честность»), приходит из-за ворот с резным лотосом вместе с дурными речами и огнём.       Горит Пристань Лотоса, горит от Цзыдяня спина (и от слёз мамы тоже горит), жаром окатывает сердце. Глупая лодка, глупый кнут, глупое всё; Цзян Чэн ещё глупее, и Вэнь Нин, и Вэнь Цин, и Вэй Ин, все они — просто сборище дураков.       Там, где было когда-то Золотое Ядро, тоже горит-разрывается душа, а потом смертельным холодом дышит гора Луаньцзан.       Вэй Усянь возвращается через полтора месяца, потому что не может больше без Цзян Ваньинь. Её флейта дышит могилой и пахнет трупным смрадом, а она всё равно подносит к ней губы (который когда-то касались А-Чэн… это не важно, это надо забыть); лютые мертвецы кричат, и уши закладывает так, как будто она под водой (как в отрочестве, с корнями цветущих лотосов и А-Чэн… это тоже не важно, это тоже надо похоронить в памяти, как хоронят трупы — навсегда. Ах да, она же их поднимает).       Вэнь Чао визжит мерзко и немного смешно; её боль не утихает, как бы она не издевалась над ним. Наоборот, стоит увидеть А-Чэн и этого идиотского Ванцзи, как тут же снова в груди горит, и хочется сбежать; но она понимает, что от неё больше не убежит. Лань Чжань лопочет что-то про Облачные Глубины, но она не слушает: смотрит на свою А-Чэн в этих боевых одеждах и никак не может насмотреться, потом смотрит на Вэней и её рвёт прямо на пол. Ваньинь утаскивает её оттуда на руках, приводит к себе и прижимает крепко-крепко. И снова: «Никогда не отпущу». Эти слова, прошептанные так нежно-тихо, с воем вонзаются в сердце, в то, что осталось от него. Она же не ровня, она же не может, она же, в конце концов, всё равно что мертва, она же — тёмный заклинатель.       Цзян Чэн пересекает все эти сбивчивые слова одним действием: и Вэй Усянь больше не сопротивляется в её руках. ***       На битвах Чэньцин высекает у уха резкие, колкие звуки, которые смертью дышат в затылок. Не хочется видеть, не хочется слышать, не хочется чувствовать, но да что поделаешь, если отвернуться значит потерять контроль? Другим она помочь не может: ни лечить (её боятся и мёртвые), ни готовить (А-Ли каждый раз накладывает ей двойную порцию супа и шутит что соли нужно поменьше, раз солит она его своими слезами. Это не смешно — это почти правда), ни драться нормально (потому что её духовными силами заведует Цзян Чэн — и уж она сумеет ими распорядиться).        Лань Ванцзи нудит, ходит по пятам и видит лишь то, что происходит там, в бою. Он не видит, как, отворачиваясь, чтобы сморгнуть новые слёзы, она молит богов: «Только бы контроля не лишиться… Только бы не сорваться… Пожалуйста… Разве я так много прошу?» Он не видит, как долгими вечерами, когда звёзды как ни в чём ни бывало освещают горы трупов точно обычные пейзажи, она бьётся в истерике на полу ставки Цзян Ваньинь и кричит: «Не могу!» Нет больше сил, нет возможностей — ничего, совсем ничего — нет желания. Она устала убивать, с неё хватит, с неё довольно.       На следующее утро, просыпаясь рядом с примятой подушкой да родным запахом, она оглаживает флейту и надевает боевое облачение.       В один из дней, когда Ваньинь ставит восьмую кляксу на новенький план стратегии, её секрет оказывается раскрыт.       Да, у неё трескучий, как мороз в суровую зиму, смех и шутки дурацкие; на злое предложение поруководить самой она лишь рассыпается в комплиментах и отталкивает меч, нежданно-негаданно бросая: «Он теперь твой». А-Чэн хмурится, шевелит губами и вдруг надевает ей на руку Цзыдянь. Когда тот, свернувшись, обхватывает безымянный палец, Вэй Ин замирает, а сестра вдруг разражается бранью.       Да, она дура. Да, она потеряла свои духовные силы. Нет, какие глупости — разумеется её Золотое Ядро живо. Вот только не в ней.       Сестра замирает, смотрит куда-то назад и немного вверх, а стоит ей повернуться в том же направлении, как на плечах чувствуются крепкие, тренированные руки. Ваньинь плачет, даже ревёт, извиняется трижды, четырежды — да за что? — и ругает-ругает-ругает. Вот только поделать ничего нельзя: Вэй Ин остаётся лишь применить всю нежность, которая в ней только осталась.       В следующую битву Цзян Чэн затаскивает её себе за спину и сражается двумя мечами — по одному в каждой из рук.

***

      Война заканчивается — но не для них. Орден Юньмэн Цзян в упадке, ему требуются новые адепты, новая резиденция — новый глава, как шепчут пересуды. Стоит Цзян Чэн появиться на мало-мальском собрании да встрече, как тут же сыплются со всех сторон вопросы о замужестве: кто же возьмёт под крыло столь немаленький клан, кто же займётся долгим, трудным восстановлением.       Однажды Ваньинь не выдерживает. Стоит кому-то спросить подобную глупость, она вдруг показывает пальцем на Вэй Усянь, что стоит на другом конце зала: «Вот моя глава клана Цзян». Все видят только гордость (и несусветную глупость!) в этих словах; но Вэй Ин подбирается, выпрямляет спину, а внутренне краснеет до ошпаренных ушей.       Позже, стоит им остаться наедине, Цзян Чэн спрашивает: «А ты не хочешь?..» Она, кажется, пытается выдавить улыбку, да выходит только смазанная горечью и сломанными надеждами линия между губ.       «Конечно, хочу», — мягко выдыхает Вэй Ин. «Теперь я твоя глава клана Цзян, Цзян Ин, Цзян Усянь, отныне и навсегда», — говорит она с лёгким оттенком радости. Ваньинь шепчет: «Отныне и навсегда…» — так, словно вовсе не понимает, что это значит. Ей приходится объяснять.       Они бьют три поклона перед памятниками родителей на следующий же день; на цепочке на шее каждая теперь носит кольцо. ***       Вспомнишь солнце — вот и лучик; Вэнь Цин появляется на пороге Пристани Лотоса, лишившись языков пламени на рукавах и подоле платья. Когда-то гордая, когда-то сильная, она едва ли может есть и спать: пищей для неё стала отчаяние, сном — несправедливость. Цзян Ин даже не думает о том, чтобы остаться в стороне. Именно этот человек даровал А-Чэн новую жизнь; именно её брат спас А-Чэн из рук своих же родичей.       Жена хмурится, но не возражает. От неё так и сыпет искрами и электричеством от волнения; противиться не смеет, лишь кривит губы, борясь с раздражением. Она кивает на слова о важности этих людей, о том, что характер вовсе не зависит от родни или принадлежности к ордену (вода это всё, вода, целый пруд, вырытый в местности, и так исполосованной реками; но это сказать совершенно необходимо), и только о предложении разузнать местонахождение людей Вэнь резко вскидывает голову. Цзян Чэн не даст этого сделать, понимает А-Ин, потому что это будет губительно для неё самой. Раз обжёгшись, жена не собирается вновь приникать к горячим языка костра; она настаивает на продумывании плана и, главное, — на скрытности.       Как бы это ни было больно для Вэнь Цин, Цзян Усянь понимает и верит. Спрашивать у ордена Ланьлин Цзинь — глупейшая идея на свете, это всё равно что совершить прилюдную казнь всем известного праведника. Она и без того Тёмный заклинатель с большой буквы: слава, подёрнутая животным страхом, бежит на много ли впереди её.       Но, в конце концов, разве не она же выбралась с горы Луаньцзан всего за полтора месяца? Разве не она придумала сложнейший талисман для управления мёртвыми (и сожгла записи тут же, в своей мастерской, развеяв пепел так, чтобы даже его никто не нашёл)? Разве не ей подчинялись миллионы лютых мертвецов?       Конечно, ей и больше никому. И поэтому лишь одной капли крови Вэнь Цин на дощечку, всю испещрённую символами да знаками, хватает, чтобы указать направление. Цзян Чэн впихивает в карманы, кажется, с десяток сигнальных огней, рвётся пойти сама или хоть кого-нибудь послать, прилаживает ей на пояс ножны по-родному тяжёлого веса, даёт лук и колчан. Она обещает, что, приди Цзян Ин хоть на минуту позже, чем через четыре дня, так одними сломанными ногами не отделается; та лишь усмехается и взлетает на коня. Она чувствует спиной долгий, взволнованный и жаркий взгляд — и обещает сама себе точно оправдать надежды жены.       На тропе Цюнци холодно и мокро; в ночи они не пропускают это место лишь из-за того, что дощечка начинает немилосердно жечь руки, а Вэнь Цин кричит: «Бабушка!» На её глазах старуха с привязанным ребёнком на спине падает из-за удара хлыста из разряда тех, которыми бьют лошадей. Это так странно и непривычно, так напоминает прошлые военные будни, что единственным желанием остаётся сбежать. Пионы на одеждах охранников этого проклятого места почти светятся в темноте, словно живые мишени; да вот только пустить в них стрелу никак нельзя. Люди, работающие под дождём смотрят затравленно, убито, и, кажется, Цзян Усянь понимает, на каком основании их утащили сюда.       Она подбегает и хватает малыша, который немедленно начинает плакать, привлекая к ним внимание стражников. А-Ин ощупывает упавшую женщину, осознавая, что пульса нет — холодная рука покоится на земле, и больше никогда не поднимется ввысь. Заклинатели Цзинь словно бы рычат, сами усталые, со впавшей кожей у глазниц, но эта злость на обращена конкретно к ней: один из них восклицает: «Чёртовы Вэнь!»       Этого, как ни странно, хватает. Люди — узники, каторжники, работавшие ночь и день напролёт — бесконечно продрогшие, полумёртвые, огорчённые смертью человека («Ещё одной», — понимает Цзян Ин по их глазам, сокрытым темнотой, но более важной — существа совершенно беззащитного, ими уважаемого) бросаются. Вэнь Цин снова кричит, пытаясь обратить на себя внимание, но её не слышат. Они уже никого не слышат — окатывает Цзян Усянь. Они уже никого не слышат и не услышат до скончания времён. Они сами всё равно что мертвы. Им уже нечего терять. Она опоздала.       Дощечка всё ещё горячая (над ней заглушается каплями дождя дымок), и А-Ин впихивает ребёнка целительнице, а сама идёт туда, куда дёргается это несчастный кусок дерева. За спиной щёлкает хлыст, с отвратительными звуками входит железо в плоть, ещё живую, ещё теплую, и бесшумно, но не менее осязаемо льётся горячая кровь. Она почему-то понимает: там ничем не помочь. Никакими стрелами, никакими мечами и флейтами, яркими сигнальными огнями. Даже убей она этих всех Ланьлинских заклинателей, это не поможет. Смертью нельзя купить жизнь: а все те Вэнь — давно уже мертвецы.       Она останавливается у вскопанного бугорка с каким-то камнем на вершине; прямо туда сыплется пепел дерева с кровью. На камне — могильной плите, как с ужасом осознаёт Цзян Ин — написан лишь один иероглиф: «Псы». Ей хочется смеяться тем самым истеричным смехом, который только она и могла выдавить, вернувшись с горы — горьким, плачущим, сумасшедшим. Она шла сюда в надежде спасти одного человека, единственного из них, кто ещё мог получить стимул к жизни, а он… Мёртв, не стоит делать вид, что она боится этого слова.       Вэнь Цин с двумя конями и орущим ребёнком находит её, сосредоточенно зарывающую могилу, и даже не пытается скрыть слёз. Она видит тело своего брата: со свалявшимися волосами и закрытыми прекрасно-зелёными глазами, такое хрупкое, беззащитное — и, кажется, готова упасть наземь, лишь бы быть рядом. Цзян Усянь не позволяет этого и, сама заходясь в беззвучных рыданиях, тихо говорит, стараясь придать своему голосу как можно больше твёрдости: «Он будет жить».       Она снимает с себя одно обещание, возвращаясь к следующему вечеру, но вешает на шею себе другое, куда более сложное. Цзян Ин верит, что сможет выполнить его, но ей даже из комнаты выйти не дают: она мечется в горячке.       Рядом с её кроватью стоит маленькая люлька, ребёнок в которой успокаивается лишь когда спит (или когда она качает его на руках), на полу ночует Цзян Чэн, всегда готовая поднести к её лицу платок или капли, прописанные Вэнь Цин, сама целительница сидит на стуле, смотря взглядом в никуда, в шкафу, окружённый множеством заклинаний, лежит труп. Их мир сосредотачивается в этой крохотной комнатке (конечно, она здесь с детства не ночевала, с чего бы ей быть большой), и как-то мимо проходят разбирательства о бунте последних из Вэнь на тропе Цюнци, окончившимся их полным уничтожением, дурацких политических споров и даже обвинений: семейный лекарь, как она позже узнаёт, говорит о том, что такая сильная болезнь не могла достичь своего пика в одно мгновение, и что достопочтимая Цзян Усянь лежит без сил вот уже много суток.       Жизнь старательно пытается наладиться, и только слёзы, в ближайшие месяцы вырывающиеся в нужный и ненужный момент, напоминают о событиях хуже войны — о её последствиях.

***

      Об ордене Юньмэн Цзян в последние года шепчутся немало, даже много. Каждое появление на публике оканчивается толками да пересудами. В лицо ничего не говорят — боятся плохих характеров глав ордена и их привычки вспыхивать от каждого недоброго слова.       Шепчутся, что обучение адептов там просто ужасно — где это видано, чтобы мальчишек и девчонок разделяли лишь спальни! Да только они берут первые места на всех ночных охотах, слагают по тысяче правдивых историй в год и принимают учеников из всех орденов.       Шепчутся, что у одной из его глав — Цзян Ин, под чёрти-каким предлогом принятой в клан — нет Золотого Ядра. Но меч её в схватках с нежитью светится духовной энергией, а флейта по-настоящему творит чудеса. Разве возможно такое не у заклинателя: последователя Тёмного пути или обычного смертного?       Шепчутся, что в прислужниках там лютый мертвец. Да только кроткий Вэй Нин, чудом найденный младший брат Цзян Усянь, алеет щеками, стоит о нём заговорить. Он лучше всех выполняет работу учителя и лекаря в Пристани Лотоса, раз в несколько дней ездит в соседний город, в котором живёт целительница, уступающая мастерством только самой Вэнь Цин; а ещё никогда не спрашивает о своей возвращённой жизни после одного раза: Цзян Ин часто касается своего живота и смотрит в сторону сына немного тоскливым взглядом.       Шепчутся, что наследник этого клана тоже появился каким-то неизвестным образом. Так, разумеется, и есть: ни у одной из его глав нет мужа, могущего зачать ребёнка. Но Цзян Юань — весёлый малыш, щедрый на слова и шутки, дружащий со своим кузеном Цзинь Лином, сыном главы ордена Ланьлин Цзинь, с младенчества, и сказать ему оскорбительные слова, оспорить его законность — просто немыслимо.       Чтобы они там не шептались, за ворота с резным цветком не проникает губительный огонь; а в пруду у Цзян Ин, говорят, растут самые вкусные лотосы на свете.