За дверью нашей квартиры

***

Нецензурная брань. Антон красочнее и нелепее, чем сейчас, ничего в своей жизни не слышал, хотя именно его почему-то за глаза называли воронежским быдлом. Не обидно, нет. Правда же, а на неё, как говорится, не обижаются. Нецензурная брань. Арсений говорил так. Шастун как-то сковородку на ногу себе уронил и при этом от души насладился искрами из глаз. Да ими при желании можно было бы пол столицы осветить, вот вам и вечный двигатель. Тоха орал что-то вроде: «Блять, сука, ёбаный в рот, а-а-а, нахуй». Кричал и прыгал, чувствуя, как это реально помогает — выпустить пар, да и вообще хуйню всю эту переждать. Перетерпеть. Попов тогда в очках сидел и читал газету, жуя свою традиционную дурно пахнущую овсянку. Видок тот ещё — умненький, вот он и выдал, пользуясь ситуацией: — Нецензурная брань, Антон, — дело скверное и недостойное такого молодого человека как ты. Была бы у Шастуна в запасе вторая сковорода, то не осталось бы ни одной целой ноги. Это пиздец нелепо, учитывая то, что где-то с полчаса назад Арсений сам в душе матерился — то ли у него хуй раздражающе во время дрочки из рук выскользал, то ли он опять просрал какую-нибудь очередную смертельно необходимую хуету для рыла. Неважно. Нецензурная брань. Давненько в этом доме так изощренно не выражались причём сразу в два голоска. Там «блять» было чисто для связи слов в предложении, а ещё вместо запятой и точки. Курить. На кухне открыта форточка — по квартире гулял холодок, и Антон мог бы придумать тысячу пиздатых сравнений: как в моей душе, как в сердце, как в наших с тобой отношениях, но нахуй надо. Ей-богу. Он ведь не поэт и даже не писатель, так — охуевающий от жизни мужик. Шастун с этой двухнедельной щетиной может и отдалённо напоминал отшельника или писаку, к примеру, девятнадцатого века, но мемуары — вот от слова совсем не его конёк. Он даже в жизни нихуя не мог сопливого и душевного выдать, куда уж там — на бумаге. У него вместо «я люблю тебя»: — Шапку одень, уёбище. — Надень. — И язык спрячь. Замёрзнет. Ему лбом к холодному стеклу нравилось, пока дрожащие пальцы рылись в карманах в поисках смятой пачки сигарет. Хотите поржать? Последняя. А ведь так хотелось засунуть в рот штук шесть и поджечь одновременно. Один хуй —  не помогло бы. Его трясло. И дело не в окне, не в толстовке, потому что она пиздатая, а в том, что его истерически трясло и кидало, как мячик по футбольному полю. Шастун чувствовал грязную обувь на своих боках. И нестерпимую, нескончаемую боль. Это не разочарование, не гнев и злость, не желание разреветься и нажраться, свернувшись клубком на коврике, ожидая очередного удара аки домашняя скотина у хозяина-самодура. Это просто боль. Как будто рёбра на тёрке искромсали, а в сердце воткнули коктейльную трубочку, чтобы медленно высосать, оставив в нём лишь на пару глотков, потому что уже не тянется, и чтобы подопытный не сдох. Он поместил свои кости на подоконнике, упираясь затылком в стену. Антон бы скулил, кричал, но у него в зубах сигарета — она мешала, да и всё, на что хватало сил, это ловить воздух ртом подобно рыбе. Его до одури мало. И как бы заезжено это не звучало: его воздух — Сенька, и он выдышал его, одна обёртка осталась, с которой теперь забавляется кто-то другой. Кто-то. А Шастун бы тоже хотел. Он — ценитель всего красивого, хоть и комментирует это по-простому, без лишних слов: охуенно. Зато руками, телом, губами, кожей горячей показывает, как вставляет его, как крышу сносит, и в трусах всё от предвкушения полыхает. Ему хоть бы на секундочку это всё ощутить, но его, блять, стошнит. Точно. Он не моралист. Не-а. Ему ли пиздеть об этом? Он по молодости на вписке тёлку с братаном в два хуя ебал, а теперь вот мужика в сраку. Но всё равно противно почему-то, и в горле хуйня какая-то мешает, толком говорить не даёт. А много ли у него слов этих? Что у него есть кроме: я тебя ненавижу, но я тебя, блять, не отпущу? Моё, моё, моё. Моёмоёмоёблять. Он бы его стискивал до хруста костей и криков «отпусти, блять, ебучий ты псих» — какие уж тут манеры. А потом блевал бы над унитазом от отвращения к нему, к себе. К самому себе больше, конечно. Наркоманы ведь ненавидят себя, да? Ну хотя бы те, которые пытаются выбраться из этого дерьма. Но как можно спастись, при этом презирая себя? Пиздецово осознавать зависимость. К человеку. С водкой и дурью в этом плане проще — они, блять, вечные. А люди, они, закончиться могут: сдохнуть, уйти, сломаться, измениться. И самое страшное — последнее: человек есть, он с тобой, но это уже не твой человек, а чужая ненужная груда костей и мяса, которая по-прежнему от тебя чего-то хочет и требует. И ты тоже! Но не от этого тела, а от того, что когда-то было в голове. Но отпустить всё равно сложно. Страшно. Это как с крыши спрыгнуть. И вроде бы раз — и всё. Но на это так ссыкотно решиться, потому что назад пути уже не будет. Вообще. Когда вены режут — в любой момент можно прекратить, да даже с удавкой на шее есть хоть какие-то шансы, а тут нет. Конец. Финиш. В лепёшку. В кусок неприметного и со временем вонючего мяса. Нам нужно расстаться. И если скажут «хорошо», то где уверенность, что уже через секунду не захочется упасть в ноги и лепетать о том, что это была всего лишь злоебучая шутка? Её нет. А в ответ справедливо ботинком по рылу. Антон помнил, как они расходились в прошлый раз, наговорив друг другу столько, что ни одной скандальной программе по телеку и не снилось. Берегите себя и своих близких, блять. Шастун тогда заебался. Наверное, если бы ему предложили в жопу засунуть собственный же хуй, дискомфорта было бы меньше. А здесь. Он устал ч у в с т в о в а т ь эти сраные чувства. Чувства. Его наизнанку выворачивало и переполняло. Из него текло всё это дерьмо наружу, как из закипающей кастрюли. Только вот огонь никто не спешил убавить. Или совсем выключить. А причина всегда одна — ненасытность. Попов, как энергетический вампир, он жрёт абсолютно всё из того, что видит. И казалось бы: живи да радуйся, в Шастуне ведь дохуя всего причём разного, но уёбку один хер мало было. Он искал на стороне. И по глазам ведь было видно, что сам не знает, чего хочет, поэтому без разбора кидается на всех. А потом и из них душу высасывает. Сенька ведь больше ничего и не умеет в жизни. Антон чуть не спился за те месяцы. Ну просто не засыпалось у него без беленькой в глотке! А с ней хорошо, сны красочные. И Попов. Этот мудила решил, что имеет право ему сниться. Закрываешь глаза — Сенька, открываешь — всё равно ведь хоть раз за день, но в поле зрения мелькнёт. Да хотя бы в том же самом интернете. От него не избавишься, не спрячешься ну нигде. Нигде. И это звучало прискорбно, обречённо, но одновременно и сердце грело, потому что он не хотел расставаться. Он не хотел прекращать. У него репертуар Нойза на репите. Особенно нравилось про «не думать о том, чьим болтом занята твоя дыра». О. Ну потому что хули писать такие жизненные вещи? Антон не мазохист, нет. Ему просто до безумия необходимо знать. Или не знать. Потому что люди, которые рядом, не давали возвращаться в это болото, только толку-то? Им не видно, но из трясины только одна башка торчала и забавно ртом хлопала: — Сень. Сенька. Обычно он тогда на диване лежал в обнимку с бутылкой, изучая узоры на стенах (там где-то должны быть следы от ногтей, потому что Арсений пару раз позволял вставить прямо там), но иногда Антон выбирался в люди. Только ситуация от этого особо не менялась. Ну да: в клубе народу толпа, музыка и показушное веселье, но какая к хуям разница, где бухать и травиться? Где медленно подыхать? Он нажирался в сопли, слюни, чтобы забыть семь букв и никогда больше в этой гребаной жизни не произносить зазубренное «Арсений». Ха-ха-ха. Да его посреди ночи разбуди, и это будет первым, что он своим ебучим языком на свет божий вбросит. Идея в общем-то срань. У Антохи хватало сил только на то, чтобы доползти до толчка, забраться в кабинку и закрыть глаза. Он за стенку цеплялся, как за спасательную шлюпку, когда ничего не видел и до белых пятен кусал губы. С него всегда рывком сдёргивали штаны, потому что только так правильно. Необходимо. Бляди они ведь никогда не тянулись к блядям, они на свет ползли, как мерзкие крысы, учуявшие тепло. И всё это — единственный способ Арсения от себя оттолкнуть. Запачкаться. Потому что «по-другому» у него сил не хватит. Потому что «по-другому» он скажет: «вернись». Ему от самого себя смешно. Но чё поделаешь? У него этот ебанат под веками отпечатался, во все его внутренности проник. И теперь вся эта хуета там, и она разлагалась. От него, наверное, блять, так воняло, но всё, что интересовало его ебыря — это задница, и можно ли в неё сходу присунуть. Можно. А Антон будет орать, засовывая в рот чуть ли ни целый кулак. Практично, конечно, но тут лучше такие навыки не демонстрировать. И единственное условие: резинка. Без неё нахуй — ни-ни. Он от сифака подыхать не нанимался. Он лучше от Сеньки. Хочешь нож всадить? Хотя ты же не умеешь, ты любишь, чтобы загоняли в тебя, сгребая волосы на затылке и натягивая, пока звёздочки перед глазами не запляшут. И в позе этой блядской, ну совершенно же блядской. Антону слово «раком» ну совершенно никогда не нравилось. Да и раскладка такая в целом. Ему лицом к лицу с любимым человеком по душе, но Сенька всегда так просил. Хотел. Открытый такой, доступный. Шастун когда ладонью между ягодиц проводил, смазку размазывая, его самого от этого переёбывло. Потому что Попов всегда выгибался, не стесняясь, тянулся к руке. Антону больно-не больно. Физически — зад горел, член, зараза крупный и ладно бы только длинный, он толстый ещё; морально — не достаточно. Он когда в квартиру тогда вошёл, Сеньку в стену втрахивали, заставляя изогнуться, как кривой вопросительный знак. И Попов плыл, Тоха знал его как облупленного: где потрогать, где ущипнуть и надавить, как вставить и с какой скоростью двигаться. Но этот парень похоже тоже знал, потому что у Арсения подгибались коленочки. А теперь его самого так, в той же, сука, позе. Потому что на рожу эту смотреть нет ну никакого желания, но он не перехотеть боялся — у него и так слишком слабо стоял. Он мечтал понять: ну в чём прикол? Без чувств, без предыстории, с кем попало, когда даже не знаешь, как нравится, что можно и нельзя. С новым человеком интересно пробовать, зная, что это не на один раз и это не в пустую, а так… гондоны на ветер. Или Шастун слишком пьян, чтобы всю эту хуйню по достоинству оценить. Он с Сенькой никогда так не ебался. В смысле жопу ему не подставлял, а Попов не просил, вот ни разу об этом не заикнулся. Арсений когда покомандовать хотел, то забирался на колени и грубо толкал ладонью в грудь, заставляя лечь. В такие моменты, даже несмотря на свой хуй в его заднице, Антону казалось, что поимели как раз его. Но почему он должен быть против? Шастун только бёдра его ласково гладил, а потом на контрасте со всей дури сжимал, а Арсений, он, подпрыгивал, башку наклонял и стонал так заебато, что уши от восторга плавились. Антоха, упираясь лбом и ладошками в грязную стеночку, ощущал себя хоть немного живым. Он не хотел трахать, ему нужно было, чтобы это сделали с ним — быстро, грязно. Этот секс, как замороженная клубника, вроде бы состав не изменился, но на вкус — хуйня хуйней. Стоял и скатиться боялся, но сильные руки не давали. А не скатиться в принципе у него теперь получится? Но ведь за этим он сюда и пришёл. Его мутит. Его тошнит. А в голове только: Сенька, Сенька, Сенька… Сень. Глупый, запутавшийся, дурной. Может быть, всего лишь пустышка, ни имеющая ни черта за душой и пытающаяся заполнить дыры большими хуями. Ну кто он, этот Арсений Попов? Что он кроме красивой картинки? Почему из-за него Антон сейчас здесь? Сенька — это что-то, без чего жить не хотелось: есть, спать, трахаться. Он бы даже на пруд с ним ходил по утрам кормить уточек или на пробежку в самую невыносимую срань, смотрел бы заумные киношки, делая вид, что всё понимает, делал бы ему кофе и заваривал чай с травками, когда Попову необходимо было бы успокоиться. Его так часто колбасило от бешенства, что Антон со временем привык, — ну человек он такой, раздражительный, зато отходчивый. Сеньку вкусным чаем напоишь и готово. Он сразу таким ленивым становился, эх, и делай тогда с ним, что хочешь. Только кому это нужно теперь? Никому. Вот и сейчас Антон на кухне сидел, курил и думал. Сенька, Сенька, Сенька. Его личная бомба замедленного действия, которая в итоге не оставит от него ничего — даже кишки в разные стороны разлетятся, а потом их к херам собаки сожрут. Холодно. Как же пиздецки холодно. У него не попадал зуб на зуб, нечем было занять руки, которые колотило, как при болезни Паркинсона. Сигарета догорела до фильтра. Он псих. Ебучий, гребаный псих, не заслуживающий и капли сострадания. Он ненормальный, он больной. Антон от этой хуйни умирал. Гордости ни грамма, с желанием спастись — та же муть. Он, как пиявка, цеплялся руками и ногами за человека, который срать на него хотел. Да он бы станцевал на его могиле, если бы включили какой-нибудь бодренький тречок. Шастун руками обнимал свои колени, чтобы к нему не потянуться. Говно ты никчёмное, Антон. Слабак и бестолочь. Противно. — Шаст? — Холодно, блять, так холодно, Сень. Арсений губы поджал и посмотрел на него, как на недоразумение. Подошёл и закрыл окно. Дурачина. Какая же он —  дурачина. Спасибо. Блять, спасибо. Только не поможет это нихуя. Попов только халат на голое тело натянул и теперь кутался в него, как трусливый супергерой в свой пиздатенький плащ. У него длинные волосы растрепались, и взгляд сытый такой, что аж тошно. Раздался хлопок двери. Кто-то там ушёл, но Арсений здесь, и он смотрит. На Антона. А может? Ебал он в рот эти расставания. А потом они его ебали. И не только туда. — Ну хочешь — въеби мне. — Нахуя, Сень? Ты ж и так на всю голову отбитый. А может?

***

У Антона дрожат губы. Рот приоткрыт. Он сидит на кухонном столе, а Арсений втиснулся между его ног, но даже задеть боялся. Они не разговаривают. Уже неделю. Сначала сложно было, потому что эти вечные: где у нас сахар, бумага, специи? У нас. Это теперь лёгкий смех вызывает и тень прежней улыбки. Потому что «у нас» это что-то больше чем «у нас, у соседей по квартире», и это большее разрушается сильнее с каждым днём. Уже нет поцелуев в плечо по утрам, потому что страшно локтем в ебло с размаха получить. Нет общей кровати, потому что есть же ещё свободный диван, а спать вдвоём… трогать… это как-то странно после всего. Нет задушевных бесед, нет походов куда-либо. Нет этого «вместе». Зато есть Сенька и Антон, которые вцепились друг в друга. А отпустить страшно. Сердце сжимается и в пятках стучит. — Антон, посмотри на меня. Тош. Шастун головой мотает, до дури зажмуривая глаза. Он не хочет. Так не хочет смотреть, но он всё равно здесь, всё равно видит, потому что образ отпечатался, не ототрёшь. Арсений аккуратно носом по его щеке ведёт. Разбитым, сломанным носом. Ему больно, ему, блять, так хорошо. Кожа не гладкая. Щетина. Ещё немного — и борода. — Побрейся. Колешься. И в голосе слышится красивое, тихое «пожалуйста», от которого в глазах слезится, и в глотке першит. — Антош. Он находит уголок его рта, сухо прикасаясь. Он делает это так осторожно, что удавиться хочется, вспоминая их прошлое. Такого не было. Никогда. И это не то чтобы нравится. Безвкусно. Странно. Не чувственно. Уебанство какое-то, а не поцелуй. Антон дёргается, отстраняется. И была б его воля, то убежал бы, наверное, но Арсений не позволяет, цепляется за его плечи и держит, пристально смотрит. Сканирует. — Посмотри на меня. Я здесь. С тобой. Что тебе ещё нужно? Но Шастун не смотрит. Блять. Да он каждую секунду того ебучего дня помнит. Помнит, как вернулся раньше из поездки, помнит, как слышал стоны в спальне, помнит, как увидел их, потому что дверь была не закрыта, помнит, как на кухне курил. Он, сука, всё это помнит. И хуй его знает, стоит ли вообще всё это забывать. Потому что что тогда останется? Жить, как будто ничего и не было. Они делали уже так. Помогло? Решило проблему? Не-а. Нихуя. Всё по кругу. И Шастун в нём, как белка в колесе, крутится, пока на Попова не стошнит. А потом вытереть можно и на повтор нажать. Хули нам, идиотам? Антон сдавленно шипит, когда Сенька его встряхивает, как куклу какую-то, но он так же не поддаётся — не открывает глаза. Так легче. Так проще. И в воздухе прямо висит: ты либо не выёбывайся, либо уходи. Навсегда. С концами. Но что если оба варианта не подходят? А может? Сенька сдёргивает с себя футболку, ровненько складывает (ссаный перфекционист) и завязывает у Шастуна на лице, оставляя на свободе только губы. — Теперь тебе не надо на меня смотреть, тебе нужно меня чувствовать.