На осколки

Все происходит одновременно. Хочешь поговорить о времени? Время – это не круги по воде, это один-единственный круг, блестящий плоский диск монеты, вращающийся в воздухе. Пока монета вращается, все вероятности – одинаково полнокровные пульсирующие артерии, пока она вращается – вероятности разрастаются во все стороны паутиной, сотканной из толстых высоковольтовых проводов. Падая, монета уже несет смерть на своей острой металлической кромке. Она режет провода – все, кто держался за эту линию, дергаются в веселом предсмертном танце; она режет артерию, и твоя синяя кровь растекается по каменным плитам. Твоя синяя кровь заслоняет обзор. Она заливает стекло покореженной старой машины из погибшего мира, и дворники скребут по этому стеклу с отвратительным скрипом, но не смывают ее, а только размазывают, как когда-то ты сама размазывала ее своими и чужими пальцами, пытаясь писать требования, которые все равно не будут выполнены. Так о чем бы ты хотела поговорить? Может, о том, как я убила тебя, пронзив лезвием своей трости? Это произошло в тот самый момент, когда мы только-только познакомились, наткнувшись друг на друга в моем лесу. В тот самый момент, когда мы мастерили себе костюмы для Фларпа, когда смеялись и побеждали, когда делили добычу. Чтобы понять, о чем я, ты должна уяснить для себя, что все эти события – не последовательность, не цепь, а пронзивший саму реальность клинок в тот самый момент, когда она собиралась взлететь. Падая замертво, реальность разбивается на осколки, и один из них задевает твою голову, и кровь течет по твоему лицу, и это все еще тот самый чертов момент. Я подбрасываю монету, но не ловлю ее, и это все, что нужно знать о времени – в этом разрушенном мертвом пространстве монета, вертясь и вращаясь, будет падать вечно, ей просто-напросто некуда приземлиться. В эту же самую секунду ты, воя от боли и истекая синевой, продираешься сквозь дебри чужих сознаний, чтобы приказать мне взглянуть на Солнце, и в эту же самую секунду мы сидим в одном из помещений мчащегося сквозь космос метеора и неловко, смущенно пытаемся подобрать слова для нашего первого бледного разговора. Одновременно с этим ты прокусываешь мне губу в чернейшим из поцелуев, одновременно с этим я сжимаю тебя в краснейшем объятии; вот мы разлучаемся перед битвой, вот встречаем ее плечом к плечу, вот ты падаешь мертвой героиней, вот – мертвой злодейкой, вот не падаешь вовсе. Мы привыкли смотреть на это сквозь призму героизма и справедливости, сквозь воскрешающие поцелуи и обретение новых сил, но правда в том, что смерть – это просто смерть. Это просто время, которое, не кончаясь, все-таки подходит к концу, а мы подходим друг к другу по тропам воспоминаний, крутящихся единомоментно в посмертном калейдоскопе, пока небосвод раскалывается и дробится, пока провода искрят, разрываясь один за другим, пока кровь всех цветов и температур хлещет из наших ран. Наши глаза одновременно желтые с серыми радужками, желтые с вкраплениями бирюзы и лазури – а вот они уже белые целиком, от и до, - и все это время, все это чертово время мы смотрели в разные стороны, слишком увлеченные делами, мирами и играми, чтобы остановиться и просто взглянуть друг на друга.