О проросших зёрнах и остроте перьев

Черное перо прорезает кожу, будто нож. Сквозь сжавшуюся в кулак ладонь просачивается пара капель. В квадратной раковине, на белом глянцевом покрытии, цветут недолговечные красные звезды. Мадара с раздражением смывает их водой. Весь день сегодня вот такой. Дернет кто — и загрызть готов. Лопатки зудят. Хочется вывернуться под неизвестным углом, затрещать костями, прорастить сквозь позвоночник пики-перья, прорвать острыми крыльями рубашку и расправить их так, чтобы все вокруг померкло. ...в клетке ванной им не раскрыться даже на треть. Перья обмажут светлые стены даже если просто повести плечами. Нельзя. Он хрустит шеей, пропускает сквозь самоконтроль черный ряд перьев на затылке (единственное себе послабление) и смотрит прямо. У его отражения ни острого клюва, ни черно-красного отлива, впутавшегося в перья, — гладкое светлое человеческое лицо. Глаза птичьи. — Мадара, ты в порядке? — короткий деликатный стук переводит внимание с дикого зуда, от которого хочется разодрать человеческую кожу, на высокий и быстрый голос. Волнуется. — Да, — с гулкой уверенностью отвечает он, с усилием гася вспышку темноты в груди. Теплая молочная девичья кожа в лоскутья об его перья иссечется. Мадара держит себя в руках еще и поэтому. Девочка мягкая и нежная, льнет и смотрит такими глазами, каких он еще не видел. Такие никогда для него. Ему — затравленные землистые лица, пыль ужаса на дне чужих зрачков. Но совсем не этот взгляд. Изначально это его выворачивает. Зачем ей так смотреть? Он держит себя над людьми, хоть и живет среди них. Не он один, конечно, живет среди них. Есть один знакомый лис (и его ублюдочный братец), и это единственный, кто может держаться рядом. Хаширама. Этого хватает. Но потом появляется девочка. Первая их встреча, наверное, обжигает ей руки, но она даже не думает дуть на воду. Тянет эти свои пальцы навстречу, сама того не подозревая. Где-то под слоем нежности и этого человеческого добродушия прячется нечеловеческий стержень. Мадара видит таких, но все равно чувствует короткую вспышку удивления. Это уже их вторая встреча. Человечий ребенок, думает он и со снисходительной усмешкой накручивает прядь розовых волос на палец. У нее глаза становятся круглыми, щеки — красными, а голос пропадает. А ведь так яростно что-то ему доказывала всего секунду назад. Это их третья встреча. Это я зря, понимает Мадара в четвертую встречу. Хаширама, сидящий рядом и цедящий человеческую кровь под видом томатного сока, только давится. Кто бы знал, что крохотная девочка ринется спасать, отогревать и возвращать на тропу оптимизма. — Какой нездоровый в юных душах максимализм, — весело подает голос Хаширама, когда девчонка, выдав все, что хотела, сбегает. Мадара давится водой, смотрит уничижительно и даже не думает об этом. Пятая встреча заставляет его об этом пожалеть. Он ведь не нуждается ни в тепле, ни в спасении. Зато готов признать, что ему уже не так скучно — девочка умеет внести суматоху. Так что чистой воды эксперимент, насмешка, дурацкая прихоть — посмотреть, что будет дальше. Это я зря, с нехорошим подозрением думает Мадара, но пройти мимо не может, хмуро цепляет ее за локоть, чтобы затащить под свой зонт. Это шестая? Он перестанет считать после восьмой. После десятой, а возможно и сто десятой, Мадара прекратит называть это встречами. Спасение и тепло все еще не его приоритеты. Но если тонкие пальцы тянутся к его плечам, чтобы размять их после тяжелого дня, то так тому и быть. Сакура Харуно — ледяной душ и штормовой ветер, стержень и целый сгусток эмоций. Мадара поздно признает, что если дать ей волю, то она станет одним из опасных зерен и прорастет однажды где-нибудь под сердцем. В самый неподходящий момент. Превентивные меры не спасут. Позже, гораздо, он признает: они и не нужны. Если что-то греет тебя изнутри и снаружи, зачем от него избавляться? Мадара только прикрывает глаза, когда на колени ему ложится пушистая розововолосая голова. Люди находят в чувствах жизнь и воспевают их так, что вся их культура — один сплошной отпечаток с разными вариациями. Не-люди опасаются чувств, потому что они тянут ко дну, тянут к людям. Мадара однажды взращивает в зерна надежды, но они оказываются плевелами. И тогда он уходит. Хаширама, когда-то заклятый враг, а сейчас — сносный друг, уходит тоже. Его младший брат следует за ним. ...отовсюду торчат его белые лисьи уши. В такие дни, когда птичья сущность прорывается темнотой наружу, Мадара вспоминает, почему ушел, и после всех вспышек ярости, горячей и будоражащей нечеловеческую кровь, признает: это было правильно. Хаширама готов сказать ему то же самое в любой день и по-идиотски дернуть коричневым ухом. Единственный день в году, когда Мадара вынужден резаться о свои же так и не проросшие крылья, вот-вот кончится. Еще один год, конечно, пройдет быстро. Но девочка никуда от него не денется. Врастет еще крепче, маленькое и въедливое зерно. Сам впустил. Он выходит из ванной просто усталым человеком и с оцепенением рассматривает перья в чужих волосах. Пальцы дергаются к ее голове машинально. Сакура улыбается, и одно из черных перьев — искусственных — вставляет ему за ухо. — Гуроны или могикане? — интересуется она, и по ее тонким губам ползет улыбка. — Я похож на индейца? — спрашивает он скептично и с отвращением крутит в пальцах жалкую подделку под перо. — Ну... нет, — признает Сакура и осторожно вытаскивает перья из своих волос, — они загорелые. Я не могу представить тебя загорелым, — хихикает тонко. Он усмехается и треплет ее взъерошенную макушку, чувствуя, как в груди колышется холодное ощущение опасности. Оно проходит, как только Сакура откликается — втискивается ему под руку, обнимает, щекочет пальцами поясницу и смотрит снизу-вверх, закусив нижнюю губу. — Я в ванную, — шепчет хитро ему в шею, когда он наклоняется, и выскальзывает из хватки. Мадара смотрит в закрытую дверь неподвижно, склонив голову набок. На коже тает теплый след чужого прикосновения. Короткая судорога бежит по позвоночнику вверх, до основания шеи. Опасение подступает к нему медленно. Оно приходит раньше предчувствия, и сейчас Мадара только и может, что ждать. Впрочем, он умеет держать второй остов под кожей, скрывать жирно-блестящие и острые перья, смотреть по-человечески и быть осторожным. Что его выдаст? Сакура Харуно недоуменно вертит головой — алый блик на полу бросился в глаза. Под ванной мерцает что-то черное. Она наклоняется и подцепляет кончиками пальцев тонкое и хрупкое птичье перо. Это не из ее набора... Красивое. Улыбнувшись, Сакура крутит его в пальцах и думает, зачем оно нужно Мадаре, неосторожно сжимает. Режется.