Тренировочный процесс

Тяжелые шаги по склизкой грязи осенних дорог пачкают общее восприятие, рисуя окружающий мир серыми, унылыми красками. Щедрый слой жирного невезения давит на легкие, перечеркивает заряды свежего воздуха духотой раздевалки и болезненно бьет по вискам скопленной грузностью проигрышей. Команда будто в тисках, слеплена воедино разделенной поровну горечью, скованна пылкостью и несдержанностью острых порывов. Растекается по стенам и скамейкам притихшей раздевалки, медленно топчется в жарящих душевых, дышит смрадом упущенных шансов, растекаясь по тренировочной базе гулкими, рваными пасами. Обляков душится запахом горечи, потирает нос замерзшими пальцами и долго всматривается в хмурое небо, тут же снова впиваясь взглядом в понурого, тихого тренера. Ваня чувствует его на любом расстоянии, будто считывает с лица позывные, врезаясь под кожу, проходится по взбудораженным мыслям и зацепляет ядро, подсвеченное в глазах потухшими, сжатыми искрами. Расчленяет Виктора на куски, проникая во внутренности, трогает сокровенное, касается самого главного, понимает без слов и допросов, отчего Гончаренко часто чувствует себя перед ним обнаженным. Виктор ловит на себе его взгляд, неосознанно сжимается и прячет руки в карманах пальто, будто уменьшается на пару размеров и отворачивается, жестами давая указания Хердуру, поджимает замерзшие губы и разрывается массой застоявшегося стекла, болезненно режущего изнутри кожу, и Гончаренко упорно загоняет осколки вглубь, лишь бы только их никто не заметил. Виктор верит в команду. Любит команду, а Обляков, в свою очередь, отчетливо видит каждый проклятый рубец на его изрезанной коже. Гончаренко хватается за голову, оставаясь один в тесном пустом кабинете, мягко утыкается лбом в столешницу, зарываясь в ворох бумаг, щелкает ручкой, разрезая пространство назойливым звуком, и вдруг не выдерживает. Подрывается с места, в остервенении скидывая с письменного стола канцелярские принадлежности, и выдыхает, утыкаясь ладонями в очищенную столешницу, грузно оседает в рабочее кресло и снова обхватывает голову дрожащими пальцами, болезненно зарываясь во взмокшие волосы. Тяжело дышит и вживляет в пол ошалевшего Ваню, застывшего за входной дверью в тренерский кабинет. Гончаренко особенно остро переживает их поражения, рассекая собственным телом ошметки внезапных невзгод, разрезает насквозь собственную обожженную кожу и плавится залпами подорванного доверия, трескаясь под натиском горячих голов всегда требовательных болельщиков, верит в команду и верит в победы, но бьется как рыба об лед в порыве отчаянной грусти, оставаясь один на один со своей рефлексией. Обляков стремится к нему как мотылек на огонь. Расщепляя пространство, проникает под кожу и преданно заглядывает в глаза, ловя посреди коридора за рукав удлиненной куртки, подходит вплотную и обхватывает за плечи, почему-то ощущая себя в такие моменты взрослее и рассудительнее, а на самом деле просто до безумия, до смертельной агонии и леденящего кровь отчаяния боится его потерять. Обляков мотает головой в противовес своим страхам, настойчиво липнет к любимому тренеру и ни за что не выпускает его руки, но Виктор мягко одергивает дрожащие пальцы и быстро кивает, медленно и тяжело шагая по опустевшему коридору. Ваня давится всплеском обиды, краснея и жарясь лицом, одновременно леденеет всем телом, подлетает к нему со спины и тяжело, мучительно тесно и откровенно несдержанно обнимает, намертво припаивая к себе, шепчет в горячую шею, снабжая кожу короткими, рваными поцелуями: — Не уходи так. Ради Бога. Давай вместе поедем, ладно? Поговорим, — Ваня жадно вдыхает в себя запах его обмякшего тела, Обляков просто живет им, рассеивается по воздуху в его отсутствие и просто не представляет себе ситуации, в которой Виктор может покинуть не только его самого, но их общий дом. Их красно-синюю семью, ставшую для кого-то целой вселенной. — Витя, пожалуйста. Облякова трясет и колотит, давит к земле и расчленяет на атомы каждую ночь, проведенную в одиночестве. Он мерзнет в согретой постели, бестолково врезаясь в реальность после сонного паралича, обливается потом и смахивает с лица обрывки проклятых снов, болезненно отирая ладонями взмокшую кожу. Разрывается оцепенением и откидывается на влажные простыни, пытаясь восстановить сорванное дыхание, по-детски наивно трогает свою голову, желая смести прочь умерщвляющие картинки приснившейся драмы, в которой Виктор непреложно куда-то уходит, а Ваня, тщетно пытаясь нагнать его в лабиринтах пустых коридоров, поскальзывается и падает на скользкий, неубранный пол. — Не уходи, Вить, — он просит на выдохе, скомкано всхлипывая, не выпускает его из объятий, с силой придавливая к себе, вживляет под кожу и вносит в эту порывистую просьбу больший смысл, чем кажется обоим на первый взгляд, — слышишь? Виктор выворачивается в его руках, и Ваня успевает ухватиться за ткань его верхней одежды, требовательно притягивает к себе, дыша одним выдохом, роняет взгляд в пол и предстает перед ним маленьким, слабым ребенком без возможности уже даже просто предположить, что рано или поздно им все же придется расстаться. Расстаться как тренеру и футболисту: продолжить карьеру в другом клубе или отпустить Виктора в иную команду. По той или иной причине им когда-то придется расстаться и жить, перемежая любовь с длительными, суровыми паузами отчаяния колоссального одиночества, но для Вани эта мысль становится гнилью яда, от которой он бежит как от пушечного ядра, безнадежно убито и умоляюще заглядывая в глаза Гончаренко. Обляков разливается перед ним порцией этого страха и неготовностью отпустить ни сейчас, ни когда-либо после, ни на ночь, ни на долгие месяцы. И Виктор еле находит в себе силы силы все же выбраться из его рук, отступает на пару шагов и тихо, сдавленно комкает несколько скошенных фраз: — Вань, извини, мне сегодня надо побыть одному. Обдумать все. Не обижайся, пожалуйста, — Виктор трепетно целует его руку, трогательно поднося ладонь к приоткрытым губам, открыто заглядывает в глаза, леденя Облякова обилием боли во взгляде, и удушающе тяжело отворачивается, пряча подбородок в вороте теплой куртки. Медленно плетется прочь по длинному коридору, и Обляков почему-то снова не может его догнать, как в проклятом сне спотыкаясь на скользком полу, бессвязно перебирает выдохи напряженными сухими губами и елозит руками по недавно мытому кафелю. Дни царапают изможденное тело, ворочаясь перед глазами сухими и хмурыми лицами. Недели без выигрышей колотят Ваню по голове и ввинчивают иглы под ногти тотально затянувшимся одиночеством. Обляков сжимает простыни в дрожащих ладонях, загоняя одеяло под жаркое тело, мечется на смятой постели каждую ночь и гниет в затянувшемся хаосе их общего, разделенного ада. Обляков давится хмуростью грузного неба, безустанно гоняя мяч по пространствам тренировочной базы, режет страх и неверие постоянным усердием и перед каждым новым вызовом в старт одинаково сильно сжимает в кулак онемевшие руки, отдаваясь игре и победе, отдаваясь всецело за Виктора, вновь уходит с поля без единого набранного очка. И совершенно не замечает первого снега, какой-то рутинной глупостью проносящегося перед его дьявольской сосредоточенностью. В раздевалке царит тишина, разбавляется редкими вставками инородных забав, которые совершенно не вписываются в общее настроение и мечутся по помещению неприкаянным всполохом среди общей гремучей усталости от собственного эмоционального спада. Обляков мажет прищуренным взглядом по экрану смартфона, лениво складывая в спортивную сумку экипировку, остается в раздевалке один, когда острое слово режет его по живому, вырезая дыру в одеревеневшей грудине. Он давится ужасом, роняя телефон под нетвердые ноги, ударяет ладонью по шкафчику, разрывая повисшую тишину грузным, оглушительным грохотом, медленно наклоняется и, тлея в животном страхе, снова вчитывается в буквы на пестром экране: «Гончаренко подал в отставку». В горле першит, неприятно щекочет трескучая яркая злоба. Она врезается в тело внезапным цунами, сносит кожный барьер, прорывается в вены, разнося по сосудам серную кислоту, выжигает нутро и плещется ядом на сердце. Обляков вне себя мчится по коридору, запинаясь на поворотах, хватается за стены и ручки дверей, напрочь срывая дыхание, без стука влетает в тренерский кабинет и находит Виктора у рабочего места. Гончаренко ничего не успевает сказать, когда Ваня впервые грубо, несдержанно, по-звериному зло прибивает его к стене, хватая за грудки, мнет ворот белоснежной рубашки и яростью дышит в лицо. Ему не нужно называть причины: Виктор и так сразу же все понимает, не пытается отстраниться и виновато опускает глаза, через паузу произносит тихо и скомкано, несмело поднимая на Облякова взгляд, встречается с его ярким бессилием и разъевшим душу отчаянием: — Руководство не приняло… Ваня фыркает, перебивая, прислоняется телом к неподвижному Гончаренко, несколько раз тычется лбом в его грудь и вдруг совершенно иначе заглядывает ему в глаза: обессиленный, сломленный и испуганный. — Вить… — у него некрасиво искривляются губы, краснеет лицо, и Виктор порывисто стирает с лица своего мальчика обильные слезы, — зачем ты так с нами? Обляков отшатывается, отходит на пару шагов назад и медленно опускает голову, долго молчит, и Гончаренко, так и прижимаясь к стене, мучительно наблюдает за его тихой истерикой. Тишина яркими брызгами оседает на коже, мажет по стенам и сводит с ума очагом недосказанности, разрушает их целостность и убивает живое, скользя по коже дымкой предсмертного марева. Виктор медленно подходит к столу, грузно садясь в свое кресло, нервно перебирает в руках несколько остро заточенных карандашей, а потом поднимает на Ваню глаза, переламывая в дрожащих пальцах хрупкие грифели. — Я должен поступить правильно. И если я не справляюсь со своими обязанностями, если не могу вам помочь… Обляков вскидывается, как-то вытягивается и быстро бледнеет, обходит рабочий стол, обхватывает Гончаренко за щеки и придвигается ближе, выдыхая в полураскрытые губы: — То ты должен взять себя в руки и идти дальше. С нами — со своей семьей. И со мной. Витя смотрит на него очень внимательно, еще раз считывая в глазах Облякова животный страх потерять его то ли как тренера, то ли как близкого человека, пару раз моргает и молча наблюдает за тем, как медленно и устало Ваня выходит из его кабинета, кидая напоследок через плечо: — Я жду тебя у машины, — не дает Виктору возразить и не спеша бредет по светлому коридору, перебирая глазами шаги. Топчется на парковке, спрятав руки в карманах куртки, и не терпит никаких возражений, садясь на пассажирское сидение машины Виктора. Собственный дом за последнее время успел превратиться в прибежище ада, так что спасения из этой чертовой надоевшей петли Ваня неизменно находит в квартире своего тренера. Девяносто вторая минута матча с Уфой становится отправной точкой, катализатором всеобщего отогрева. Яка будто бы нажимает нужную кнопку, и на белесом газоне в заснеженной, хмурой Москве Обляков впервые за долгое время жадно впитывает в себя морозный по-зимнему воздух. И догоняет-таки Гончаренко в пучине пустых коридоров подтрибунного помещения, жадно обхватывает со спины и в противовес затянувшимся сонным кошмарам облегченно выдыхает в него несмелую, робкую радость, чувственно и протяжно целуя плечо, губами касаясь ткани верхней одежды, забрызганной тающим снегом. Виктор жадно впитывает в себя его расслабленную улыбку, посматривая в моменты затянувшейся паузы пробки, и, не выдерживая, находит его ладонь, сцепляя в замок отогретые пальцы. Обляков кивает собственным мыслям, прислонившись виском к стеклу, завороженно наблюдает за крупными хлопьями снега, кружащими вдоль застывших московских пробок и нетерпеливых позывных кричащих автомобилей.