Одиннадцатая ката

У подножья горы не ветрено, но зимний холод пробирает до костей. Гию чуть изменяет паттерн дыхания, перенаправляя кровь, чтобы разогреть кончики пальцев. Шинобу идет рядом в одном лишь легком хаори поверх формы, но ничем не показывает, что ей холодно. Впрочем, даже если бы и было – она бы все равно ни за что не показала. На лице ее все то же безмятежное выражение. У Шинобу уголки рта всегда приподняты в нежной полуулыбке – чистой, как утренняя роса, мягкой, как руки матери. Выглядит этот жутко, потому что у Шинобу мертвые глаза. - Заканчивай с этим, - чуть раздраженно говорит он. - С чем? – издевательски мягко говорит Шинобу. Гию лишь мрачно смотрит на нее. Наедине с ним она не улыбается. Они не говорят об этом, но их внутренняя черная пустота резонирует друг с другом – они оба носят хаори мертвецов, чужие холодные ладони на своих плечах. Без улыбки она выглядит, как прежняя Шинобу Кочо, будто бы другой человек возвращается из прошлого. Здесь, в глуши, нет Домов Глицинии, и они останавливаются на ночлег на обычном постоялом дворе. Мечи их обмотаны тканью, скрывающей их, знаки на форме прикрыты верхней одеждой. Хозяйка стелит им вместе – никому и в голову не приходит, что они могут путешествовать по одному. Они не спорят. У Шинобу не женское тело – мускулистое, подтянутое, пересеченное шрамами, закаленное боями и тренировками. У Гию безразличные, но осторожные руки, жесткие и огрубевшие от меча, они хорошо ложатся на рваные рубцы от когтей и клыков. - Кажется, я совершил ошибку, - говорит он, сидя к ней спиной, сгорбившись. Несмотря на плотно задвинутые седзи, в комнате холодно, но прохлада приятно ложится на голую кожу. - Ошибку, которая может стоить жизни ребенку. Он думает о том, как остекленевшие глаза смотрят в затянутое небо. Снежинка падает на темно-алую радужку и не тает. Засохшие капли крови выделяются лаковым пятном на красном символе солнца. То, что он говорит ей, куда ближе любого контакта. Обнаженная кожа ничто перед тем, как взрезаешь плоть и кости, открывая нутро. Он уже даже не помнит, как и почему они сошлись – возможно, потому что Канае его обожала, единственная из Хашира. Дыхание Цветов взросло из Дыхания Воды, и Канае искренне считала воду милосердной и дарующей жизнь, светлейшим из дыханий. Это не так, Канае ошибалась. Вода дарует, но куда больше отнимает, холодная, бездонная. - Что ты сделал? – спрашивает Шинобу. Голос у нее серьезный, улыбка в нем не сквозит. Будто бы за спиной у него Шинобу из прошлой жизни – собранная, суровая, болезненно честная. У сестры ее хватит мягкости на двоих, так что своя ей не нужна. Гию ценит эти редкие моменты, хотя не признается ей в этом никогда. Шинобу снимает все маски, вскрывает мышцы и ребра, будто бы бабочка, выбирающаяся из кокона, показывает ему настоящую себя. - Поступил так, как подсказало сердце, - отвечает Гию на ее вопрос. - Значит, ошибки тут нет. - Ты всегда говорила, что и сердца у меня нет. Она хмыкает – тихий, едва слышный смешок, но это честная эмоция, идущая от нее самой, не обычная ее улыбка, будто нарисованная на фарфоровой маске. Они молчат какое-то время, и Гию становится чуть легче. - Ты и правда изменился, - говорит Шинобу задумчиво. – Не знаю, как я могла сразу этого не заметить. Она кладет маленькую холодную ладонь ему на спину, чуть ниже левой лопатки, прямо напротив сердца, оглаживает подушечкой пальца неровный шрам, уходящий из-под лопатки на бок. - Если у тебя есть шанс снова стать живым, - говорит она. – Не упусти его. Остаток ночи они проводят в молчании, каждый думая о своем. --- После собрания Хашира он уходит первым. Его догоняют размашистые шаги, гравий дорожки хрустит под уверенной походкой. Гию вздыхает и останавливается, разворачиваясь лицом. - Томиока, это был благородный поступок, - говорит ему Ренгоку. – Я уважаю твое решение отстоять правду жизнью! Гию мрачно смотрит на него из-подо лба. Злиться на Ренгоку невозможно, но получать похвалу за то, чего недостоин, неприятно. Шинобу бы сказала – как удачно ты схватился за шанс убить себя. Что ж, так куда честнее. - Поступок, достойный Столпа, - продолжает Ренгоку. – И уйти должно подобно Столпу. Я вызываюсь на должность кайсяку, если тебе придется вспороть себе живот, Томиока. Я позабочусь, чтобы ты ушел быстро и достойно воина. Ренгоку и сам как свое дыхание – чистый, порывистый. Каждый раз он выходит из пламени, очистившись и переродившись, раскаленные языки огня спадают с его плеч. Каждый раз вода топит Гию, накрывает тяжелой холодной волной, забирая остатки воздуха из легких. - О, Кеджуро-сан, это щедрое предложение, - даже в голосе Шинобу чувствуется вечная выученная улыбка – когда она успела подойти? Он даже не почувствовал, – Можно быть уверенным, что ваша рука не дрогнет, а удар будет быстрым и милосердным. Но мы уже условились с Гию-сан, что его кайсяку буду я. Чушь, никогда они такого не обсуждали. Но Гию все так же держит бесстрастное выражение лица – крайне удачно, что ему удалось таким образом уйти от предложения Ренгоку. Если бы ему пришлось говорить самому, все вышло бы совсем не гладко. - Я уважаю ваше искусство, Шинобу, - говорит Ренгоку, складывая руки на груди. – Но прошу простить, ваш меч не сможет отрубить голову взрослому мужчине. - В этом и суть, - отвечает ему Шинобу, лучезарно улыбаясь. Ренгоку приподнимает густые брови и переводит взгляд с нее на Гию. По лицу его видно, что он удивлен, но ничего не говорит. Шинобу может сколько угодно тыкать его тем, что людям он не нравится, но и сама она среди Хашира не снискала особой любви. Ее скорее опасаются – даже бешеный Шинадзугава не хамит ей особо. - Все в порядке, - вмешивается в разговор Гию, обращаясь к Кеджуро. Подумав, он все-таки добавляет: - Спасибо. Ренгоку улыбается – чисто, искренне, лучисто. Гию думает, что он не заслужил этой улыбки. Он опять слишком погружается в свои мысли, так что даже не отвечает на вежливый кивок Ренгоку, когда тот уходит. - Не думала, что ты догадаешься поблагодарить его за предложение, - насмешливо говорит Шинобу у него за плечом. – Но ты забыл попрощаться, так что очков за это я тебе не начислю. Гию не отвечает ей, не оборачивается, продолжает прерванный путь. Шинобу в пару шагов нагоняет его и идет рядом. - Я надеюсь, ты поручился своей жизнью не потому, что думаешь, что идея обречена на провал. Нет, вовсе нет. Мало того, он не думает, что его никчемная жизнь может считаться гарантией. - О, и можешь не благодарить меня за то, что я выручила тебя от неминуемого позора, который постиг бы тебя, когда ты пытался бы объяснить Ренгоку, что кайсяку тебе не нужен, потому что ты хочешь умереть медленее и мучительнее. Гию хмыкает. Действительно, разговор был бы крайне неловким. Глаза Ренгоку стали бы еще более круглыми, а его слава нелюдимого и презирающего всех отшельника укрепилась бы еще больше. - Спасибо, - просто говорит он, и Шинобу кивает ему в ответ. Он действительно ей благодарен. Если ему и доведется вспороть живот, искупая свою ошибку, в этот раз он выпьет чашу горечи до дна, не прячась за чужими руками. --- После Натагумо он остается в поместье Бабочки, хотя ему не нужно залечивать раны. Просто Шинобу скорее сообщает ему, что он останется, чем спрашивает. Он не противится – значит, у Шинобу есть к нему разговор. На послеполуденном перерыве между тренировками она приглашает его присоединиться к чаепитию. Через раздвинутые седзи видна лужайка перед домом. Ветер доносит голоса детей, тренирующихся на площадке у соседнего здания – отголоски, отзвуки. Чай в пиале Шинобу одуряюще-горько пахнет глицинией, так, что у Гию чуть не сводит скулы. Он не спрашивает, зачем. Знает, что Шинобу ничего не делает без причины. На лице у нее безмятежная полуулыбка, хотя они здесь лишь вдвоем. В поместье Бабочки память Канае чтится вечно. Он не притрагивается к своему чаю. Шинобу допивает горькую глицинию и укладывает аккуратно руки на колени, будто бы между ними не висит тяжелым камнем недосказанность. - Это твоя ошибка? – спрашивает, наконец, она. – Та, о которой ты сказал мне на горе, где мы выслеживали след, выдаваемый за медведя? - Ты считаешь, что я был не прав? - Скажем так, я была бы менее удивлена, если бы решение взяться за чужую судьбу приняла Канао, а не ты. А Канао, моя светлая девочка, шагу не ступит без приказа. - Я не брался за чужую судьбу, - через зубы отвечает Гию. – Я сделал то, что посчитал нужным. Нужды плодить горе не было. - Ты увидел мальчишку особенным. - Я увидел его нуждающимся в помощи. - Он выстоял против Пятой Луны. - Низшей Пятой луны. - О, не будь скуп на похвалу. Много ты видел мидзуното, способных противостоять демону из Лун? Гию недовольно выдыхает. Шинобу загоняет его в угол своими вопросами, к той самой теме, которой он не хочет касаться. - Но куда более удивительно то, - говорит Шинобу, все так же мягко улыбаясь. – Что кто-то смог заставить сердце самого Гию Томиоки дрогнуть. Что он тебе сказал? Хотела бы я знать. У Гию Томиоки нет сердца. Давным-давно он отдал его холодной воде. Жадная, бездонная, она поглотила его, забрала, не оставив и следа на поверхности. - Не вижу смысла в этом разговоре, - спокойно говорит он. - Тебе пора взять цугуко. - Нет, - резко отрезает Гию. Пожалуй, даже слишком резко – брови Шинобу приподнимаются. - Столп Воды должен стоять, Гию. Он не отвечает, потому что удивлен. Она не зовет его Гию – их маленькая постановка не так работает. Она поддразнивает его едкими уколами, он хмуро игнорирует ее. Шинобу-сан и Томиока-сан недолюбливают друг друга, вот как должны выглядеть они со стороны. - Вода, Пламя, Камень и Ветер, - с нажимом повторяет Шинобу. – Четыре первых дыхания должны быть среди Хашира. Всегда. Тебе нужно взять ученика. - Столп Воды всегда будет стоять. Не мои плечи его держат. - Я просила тебя не упустить свой шанс, - резко говорит она. – Но ты упрямо цепляешься за мертвецов. Между ними пролегает тончайшая нить, которая ширится, ширится, в бесконечную пропасть. - Благодарю за гостеприимство, Шинобу-сан, - говорит Гию, поднимаясь на ноги. Вежливый поклон – и он уходит. - Томиока-сан! Он слышит окрик из-за спины, но не останавливается. Он не представляет, что мальчишка хочет ему сказать, но не особо уверен, что готов сейчас смотреть ему в глаза. Танжиро, не обращая внимания на отсутствие реакции, догоняет его, подстраивается под шаг, с улыбкой заглядывая в лицо. Что ж, похоже, это неизбежно. Гию останавливается и разворачивается к нему. Он только и надеется, что его обычное выражение лица даст мальчишке понять, что разговор следует сделать покороче. Танжиро улыбается ему лучисто, вытягивает руки по бокам и склоняется в вежливом поклоне. - Я ведь вас так и не поблагодарил, - говорит он, выпрямляясь. – Если бы не вы, не знаю, где бы я сейчас оказался! Если бы не он и не его дрогнувшая при виде горя рука, Танжиро бы сейчас уже окончил траур по мертвой сестре-чудовищу и смог бы начать новую жизнь – может и смог бы, упрямства ему не занимать. - Спасибо, что оставили Незуко жизнь. Спасибо, что отправили к учителю Урокодаки! Урокодаки годами обучал дыханию воды. Пятнадцать его учеников взошли на гору Глициний, но только один вышел – он сам. Лучше бы он остался там. Мальчишку он послал на верную смерть. - Спасибо, что поверили в нас с Незуко и поручились перед Хашира. Мне страшно думать, что вам пришлось подписаться собственной жизнью! Будьте уверены, я не допущу, чтобы этого произошло. Да, а еще он подписал под смертным приговором сэнсея и самого мальчишку. Отличная работа, Томиока, ты же ведь уже приноровился копать могилы для тех, чья судьба тебе небезразлична. Он вдруг понимает, что слишком глубоко ушел в свои мысли, но Танжиро все еще тут, все еще стоит, вытянув руки по бокам, но смотрит он на него уже так, будто бы обеспокоен его состоянием. Гию ожидал бы обиды, замешательства или недовольства, как реакции на его молчание, но это искреннее волнение его, признаться, удивляет. Глаза у Танжиро как спелые вишни, темные обычно. Сейчас солнце светит ему прямо на лицо и из-за этого радужки кажутся яркими, будто капля крови на белом кимоно. - Вы очень спокойный, Томиока-сан, - говорит Танжиро. – Когда я вспоминаю, как вы накричали на меня в нашу первую встречу в горах, вы мне напоминаете другого человека, которого я знал. Ох, он и забыл про это. Что он сказал? Ему было невыносимо видеть сломленный дух, видеть потухшие глаза – будто остывшие алые уголья, подернутые мертвым пеплом. - Я не… Я, хм, - он тушуется, подбирая слова. Глаза у Танжиро широко распахиваются, будто бы он только что понял, что сказал. - О, простите, простите, Томиока-сан, - торопливо говори он. – Я вовсе не имел в виду, будто вы накричали на меня не за дело! Вы были полностью правы. Я всегда вспоминаю, что вы мне сказали в ту ночь. Гию опять не отвечает, но Танжиро продолжает сам. - А когда вспоминаю, думаю, что потом послушал Сабито, потому что он говорил точно как вы тогда. Вот оно. Бьет резко, будто пощечина. Гию широко распахивает глаза. - Откуда ты… - Он и Макомо тренировали меня перед финальным отбором. Я бы ни за что не разрубил тот валун сам! В этом и была суть, дурак ты этакий. Урокодаки научил бы тебя обороняться от демонов, оборонять других. Но на финальный отбор ты не должен был попасть – живыми оттуда на гору Сагири не возвращались. - Сабито был вашим другом? Вы носите хаори его цветов. Гию хочет что-то ответить на это, но, если он сейчас откроет рот, он или рассмеется, или расплачется, и он даже не знает, что из этого хуже. - Я что-то не то сказал? – почти с испугом говорит Танжиро. – Простите, Томиока-сан! Черт, он заставляет мальчишку нервничать. Ему стоит взять себя в руки, не терять лицо перед ним. - Все в порядке, - говорит Гию. Он держит слишком долгую паузу, а потом зачем-то – непонятно даже для себя, зачем – говорит: - Мы были вместе на финальном отборе. - О, - говорит Танжиро и хмурится. – Я понял. Гию молчит. Он чувствует себя так, будто вскрыл себя и вывалил собственные внутренности кровавым комом прямо под ноги этому мальчишке, прямо на чистые, залитые солнцем дорожки поместья Бабочки. - Я срубил голову тому демону, - тихо говорит Танжиро. – Дети с горы Сагири смогли уйти. Что-то внутри него натягивается и лопается, оставляя гулкую пустоту – облегчение. Черт знает что дергает его сделать то, о чем он будет очень жалеть, но он протягивает руку и коротко обнимает Танжиро за плечи, прижимая к себе, всего на какое-то мгновение. Лицо у мальчишки становится совсем ошалелое. Он собирается что-то сказать, что Гию, в ужасе от себя, тут же разворачивается и поспешно уходит, надеясь, что он не пойдет следом. Он не идет. Руку жжет огнем. После тренировок Танжиро остается с ней наедине, поработать над постановкой дыхания. Время Столпа ценно, но Шинобу тренирует его не скупясь, будто своего ученика. - Могу я вас спросить, Шинобу-сан? – вопрос застает ее, когда она уже собирается уходить. Шинобу видит и Шинобу знает. Если бы она могла еще что-то чувствовать, она бы пожалела – кого из них, она не уверена. - Я не думаю, что тебе понравится ответ, - говорит она. Танжиро утыкается взглядом в землю, хмурится. - Ты не сможешь спасти всех, Танжиро, - мягко говорит ему Шинобу. – Чем раньше ты это поймешь, тем легче тебе станет. - Я понимаю, Шинобу-сан, - говорит мальчишка, сводя брови. – Но я сделаю все, что смогу. - Нет, не понимаешь, - качает головой Шинобу. - Спаси тонущего, но не протягивай руки утопленнику, солнечный мальчик. Не ты вытянешь его на поверхность, а он утянет тебя за собой. Танжиро внезапно отчянно краснеет, до самых кончиков ушей. Шинобу улыбается, но улыбка у нее грустная. Она поднимает руку и невесомо гладит его по голове, будто успокаивая. - Я верю в то, что ты сможешь различить, кто есть кто, - мягко говорит она. --- На горе Сагири много духов. Морозный лес будто бы звенит. Поздние осенние заморозки покрывают траву тонким плетением инея. Дыхание обычного человека выходило бы тут паровым облачком – дыхание Гию, ровное и размеренное, ничем не обнаруживает себя. Он садится, упершись спиной в расколотый камень. Острые грани впиваются в спину через одежду, но он не сдвигается, так и сидит, упирается локтями в колени. - Ты не приходил раньше. Гию чувствует, как горло перехватывает, будто бы он резко глотнул очень холодной воды. Будто он первый раз на горе Сагири, двенадцатилетний сопляк, еще не выучивший технику дыхания и беспомощно хватающий ртом разреженный воздух, от которого кружится голова. Голос звучит сбоку, и Гию видит движение периферическим зрением, но он не поворачивается в ту сторону. Он прогоняет в голове образы – Сабито в тот день, когда они впервые познакомились, весь исцарапанный и с перевязями на полопавшихся мозолях на ладонях. Сабито в форме Истребителей, которую ему так и не довелось надеть, высокий и статный. Сабито мертвый и окровавленный, в раскрошенной маске, сломанные кости торчат сухими ветками через залитую темной кровью одежду. Он с удивлением понимает, что уже не помнит его лица. Помнит, как он улыбался криво, на одну сторону, из-за шрама. Как челка торчала непослушно, сколько Макомо не пыталась ее причесать. Как если смотреть близко-близко, в серых радужках были видны темные точки, будто капли дождя на воде. Лица целиком он не помнит. Ему страшно хочется обернуться – но в то же время он знает, что не стоит. - Я рад, что ты жив, - говорит голос так, будто его обладатель не стоит уже возле него, а присаживается рядом с ним, по правую руку. Я – нет, сказал бы Гию раньше, но сейчас он не может, не смеет. - Я бы хотел, чтобы ты тоже был, - с трудом говорит он. - Если живет память, то и я еще жив, - беспечно отвечает ему голос. - И все же. - Сколько ты еще будешь корить себя за то, в чем нет твоей вины? - Я не должен был оказаться здесь. - Не говори чушь. Я всегда знал, что ты будешь Столпом. Гию Томиока, великий Столп Воды, добавившись в искусство дыхания новую кату. Звучит почти издевательски. Сотню лет лучшие из мечников воды пользовались десятью катами, а именно он добавил еще одну. Первое упражнение, которому учил Урокодаки. Наливал воду в высокую пиалу, потом переливал ее в широкую тарелку. Воды оставалось столько же, но она из пригорошни растекалась широким озером. Вода принимает любую форму, твое сердце придает форму воде. Первая и главная максима учителя. На сердце у Гию – мертвый штиль. Нужно добровольно отказаться от жизни, чтобы почувствовать его. Пока никому, кроме него, не удавалось. - Он сказал вспомнить, что ты мне пообещал, верно? Верно. - Ты помнишь, что? Он пообещал жить. Цутако, Макомо, Сабито – им всем он пообещал. Сандзу-но кава, река мертвых, плещется у его ног. Другой берег так близко – и так далеко. - Солнце восходит, - говорит Сабито. Гию оборачивается, резко, стремительно, в надежде хоть на мгновение увидеть. По правую руку от него никого нет. В морозном лесу пусто, дыхание его вырывается облачком пара. Солнце восходит, действительно. --- После переполоха с Шестой Луной Гию вначале собирается заявиться к Узую и трясти его за плечи, приговаривая, чем он думал, когда планировал свою несомненно блестящую операцию. Вместо этого он остается в поместье Бабочки – ждет, когда вернется Шинобу, чтобы побеседовать с ней лично, так он говорит Аои, которая в отсутствие госпожи приглядывает за домом Кочо. На самом деле он занимает комнату рядом с лазаретом, хоть и не заходит ни разу внутрь – узнает новости от доктора. На следующий день после того, как все приходят в сознание, он собирается в дорогу. Льет дождь, и он сидит на крытой веранде, бездумно глядя в даль, капли успокаивающе барабанят по крыше. Он сидит в сэйдза слишком близко к краю помоста, так что порывом ветра дождь порой залетает внутрь, остается у него на лице. Движение воды ему привычно и понятно, ритмичный перестук капель позволяет отключить мысли и сосредоточенность, расслабиться после дней волнения и ожидания. Танжиро находит его на веранде, молча садится рядом, близко, так, что они едва не касаются локтями. Он в полной форме и с клинком – странно, что Аои выпустила его из лазарета, а уж тем более пустила в оружейную. Если Аои вообще знает о том, что он здесь. Они долго сидят молча, глядя, как листья дрожат от падающих капель дождя, слушая, как закручивается и журчит вода в стоке. - Там, в поезде, - наконец, почти через силу говорит Танжиро – и замолкает снова. В поезде. Гию молчит, дает ему время собраться и сказать – или не говорить. Молчать он умеет, в отличие от обычных разговоров. Танжиро водит бездумно пальцем по изгибам металла на цубе, обводя их подушечкой большого пальца. Цуба Кеджуро. У него был хороший меч. Танжиро был бы ему хорошим цугуко. Солнце, сияющее в доме пламени, зенит. В толще воды солнцу места нет. - Если ты убиваешь себя во сне, ты просыпаешь в жизни, - продолжает Танжиро, когда Гию уже решает, что говорить он не станет. – Я перерезал себе горло каждый раз. Каждый раз? Их было несколько? - Десять раз я убил себя. Я думал об этом, часто. Я ведь запомнил каждый раз. Гию все так же ничего не говорит, но ждет того, что последует, будто завершающего удара. - Я прожил заново все эти десять раз, когда отнял свою жизнь. И понял. - Понял что? - Вас. Танжиро встает на ноги, спрыгивает с веранды на лужайку, мгновенно промокая под дождем. Он перетекает в боевую стойку неуловимо быстро, будто порыв ветра, обнажает часть катаны и едва слышно выдыхает через зубы. Глаз обычного человека не уловил бы, что он делает, но Гию видит каждое движение – Танжиро выполняет прием блестяще, ни одного лишнего шага, широкий взмах, легкое приземление. Одиннадцатая ката. Штиль. Дождь вокруг них заканчивается, как по щелчку пальцев. Серая стена падающих капель все так же видна за ближайшими крышами, там, где ограничен размах атаки. Но вокруг них дождя нет, будто бы они закрыты огромным куполом. Гию подскакивает на ноги и спускается на лужайку неуловимо быстрым движением, глядит почти с изумлением на выставленную ладонь, на которой нет капель дождя, переводит удивленный взгляд на Танжиро. - Я хочу попросить вас. Что угодно. Гию резко понимает, что он готов жизнь отдать – всегда готов был, еще тогда, на заснеженном горном склоне. - Я буду тянуть, - говорит мальчишка, глядя на него из-под решительно насупленных бровей. – Только вы не отпускайте руку. В их первую встречу Танжиро встал перед ним на колени, вымаливая жизнь сестры. В этот раз он встает на цыпочки, уцепившись за форму у него на плечах – Гию выше его почти на голову. Гию мог бы наклониться навстречу – мог бы. Только этого недостаточно. Так что вместо этого он медленно опускается на одно колено, потом на второе. Танжиро едва слышно сдавленно выдыхает, когда он устало упирается ему лбом под ключицы, потом поворачивает лицо, прижимаясь щекой к шероховатой ткани формы, слушает и слышит ускоренное сердцебиение. Вот же ж. Прошел тренировки Шинобу на постоянное поддержание дыхания, прошел тренировки Хашира, а сбивается, сглатывает пересохшим горлом, будто бы задыхаясь. Только вот он и сам сбивается с заученного навсегда ритма дыхания, когда чувствует, как судорожно сжатые пальцы отпускают его форму и зарываются в волосы – нежно, невесомо. Ветер сгоняет тучи ближе и дождь снова начинает накрапывать, осторожные первые капли падают им на плечи. Вода капает мягко на кожу – холодная, чистая. Не утягивающий за собой за дно ледяной водоворот, но несущий жизнь поток. Танжиро опирается ему на макушку подбородком, шепчет ему что-то в волосы, путаясь в словах, но сейчас это неважно, совсем неважно. Сам он еще крепче сжимает ладони на его спине. Гию Томиока, отточивший мастерство дыхания до совершенства, делает настоящий вдох – впервые за семь долгих лет.