Часть 1
31 октября 2019 г., 05:14
Ваня всегда уходит на рассвете, хотя это и сложно.
***
Выползать из-под теплого одеяла не хочется, но надо, и Ваня нехотя перекатывается на край кровати. Хочется остаться еще хоть на минуту, прикоснуться губами к белому плечу, прижать к себе его — такого теплого, беззащитного, такого родного, но делать этого Ваня не будет — никогда не делал. Да и смысла в этом никакого нет, Мирон спит или делает вид, что спит. Но, даже спящий, он уже слишком далеко и Ване уже не принадлежит — не принадлежал никогда. Свет Ваня не включает, ищет свои вещи, стараясь не шуметь. Штаны находятся быстро, они зависли живописным комком между спинкой кровати и стеной, а вот чтобы обнаружить футболку и трусы, приходится шарить руками по полу. Так и есть, упали, ничего нового, и теперь они холодные и кажутся влажными — еще одно напоминание о том, что лето давно закончилось. Ваня натягивает футболку, вздрагивая от прикосновений холодной ткани. Ежится спросонья. Медлит, но все же поднимается на ноги. На ощупь находит в прихожей свои кроссовки — это не трудно, по сравнению с кроссовками Мирона они огромные, тяжелые и валяются черт знает как, то есть именно так, как он их бросил с вечера. У Мирона обувь выставлена по струнке, все находится на своих местах. Жизнь выстроена тоже насколько возможно ровно, и Рудбой в ней тоже на своем месте. И место свое он знает — остаться он не может. Нет, может, конечно, и он даже пытался несколько раз. И сегодня Ваня тоже не хочет уходить, как и в прошлый раз, и в позапрошлый. Но еще меньше, чем уходить, он хочет услышать от Мирона что-то вроде «Вань, у меня самолет через два часа, ты иди, не жди меня» или «Ваня, сегодня Ди приезжает… ну, ты понимаешь», или совсем банальное «Вано, а тебе никуда сегодня не нужно?» Да, вот это все Ваня слышать больше не хочет, поэтому он заставляет себя одеться и напоследок не оглянуться назад. Не оглядываться труднее всего… Уже на лестничной клетке Ваня проверяет карманы: ключи, телефон, наушники, бумажник, сигареты, зажигалка — все на месте. Тихонько захлопывает за собой дверь.***
Где-то там, не видимое за желто-серыми домами, поднимается солнце, но во дворе еще темно, как на дне колодца. И так же промозгло. Ваня прислоняется бритым затылком к стене дома и долго курит, глядя в постепенно светлеющий прямоугольник неба надо головой. «Вано, тебе никуда сегодня не нужно»? Нет, он никуда сегодня не спешит.***
От земли тянет сыростью и холодом, и Ваня все-таки застегивает молнию на ветровке. Выбросив окурок, отлепляется от камня. И уходит, заставляя себя не оглядываться — снова. Ныряет в арку, втянув голову в плечи и засунув руки в карманы. Прячет подбородок за стойкой воротника, хотя так нихуя не теплее — прохладная гладкая ткань только еще больше охлаждает, прикасаясь к коже, и Ваня чувствует, как его тело под футболкой покрывается мурашками. Ускорить бы шаг, чтобы согреться, но он только шмыгает носом (дурацкая привычка!) и еще больше погружается в воротник, двигая шеей и зябко поводя плечами. Он не задумывается, куда идет — главное, чтобы подальше отсюда. Куда глаза глядят, как можно дальше, чтобы не было соблазна повернуть назад. Чтобы не остаться. Ваня двигается медленно, первые шаги всегда самые трудные, ноги будто чужие — не слушаются. Но все же он упрямо идет прочь, глядя себе под ноги и сгорбившись, как под непосильным грузом. Собака сутулая — это про него. Бездомная. Дом — это место, где ждут. Его сегодня не ждут нигде.***
Ваня идет по просыпающейся улице. Ловит себя на мысли, что обычно в такое время прохожих на улицах больше. Видеть он никого не хочет, общаться тем более, но просто отмечает это как факт: на улице почти пусто. Вон девушка вышла на пробежку — в яркой малиновой повязке. Вон сонный мужик выгуливает такого же сонного пса. Вон еще один мужик спешит куда-то с зачехленной удочкой — наверное, опаздывает на автобус. И все. Потом Ваня насилу вспоминает: ах, да, сегодня же воскресенье! Сегодня не будет работяг, торопящихся на раннюю смену, и сонных школьников с портфелями не будет тоже, и даже у бомжей, собирающих спозаранку бутылки, похоже, тоже выходной день. Замечательно! Хоть в этом ему сегодня повезло: людей на улице настолько мало, что шанс быть узнанным у Вани только что приблизился к абсолютному нулю.***
Какой-то мужик прошел навстречу, притормозил, оглянулся, но явно не потому, что узнал. Не понятно, что ему не понравилось, расхлябанный ванин походон или серьги в ушах, но мужик озвучил в голос «пидор, что ли?», и пошел своей дорогой. А пидор и есть — настоящий. Трусливый пидор. Вот взять бы сейчас и вернуться! Код домофона Ваня знает, и даже ключи от хаты Мирона у него есть. И даже с собой есть, прямо сейчас, в кармане, хотя он ни разу ими не пользовался. Как тебе такое, Яныч, а? Вот тут ты охуел бы, да? Вот тупо вернуться, ввалиться в дом, хлопнув дверью, и высказать этому слепому лысому долбоебу, что…***
Ваня долго бродит пешком. Его машина ночевала там, где ей положено — на стоянке, машину он вечером не взял. Зачем? Машина — тоже клетка, просто на колесах, и она тоже требует внимания и заботы. В такие дни машина только мешает, без нее Ваня свободнее, чем с ней — он может шляться по городу, сколько захочет и куда захочет, и даже не обязательно в сторону дома. И может даже завернуть в какое-нибудь ночное заведение (эх, жаль, что семнаха уже закрыта!) и успеть еще до обеда нажраться, как свинья. Или может завалиться к Храмову, хоть пьяный, хоть трезвый, и нахрюкаться уже там — Лешка, если дома и если один, всегда его примет и не задаст лишних вопросов. Когда Ваня, наконец, передумает болтаться по улицам, то такси в городе еще никто не отменял, стоит только набрать номер. Или можно поехать на метро — Ваня еще не забыл, где находятся входы на станции. Короче, без машины Ваня свободен, как ветер, и может делать все, что хочет. А еще без машины у него не возникает «гениальная» идея выехать за город, где ровная дорога и где меньше шансов случайно убить кого-то, разогнаться нахуй, вдавить педаль газа в пол, закрыть глаза и мчаться, пока не закончится путь… «Педаль ближе к полу, а солнце…»*(1)***
Нет, о таком думать нельзя, надо думать о хорошем. Хорошо, что он без машины, правда? Ваня — молодец. Без машины он не наделает никаких глупостей и никак не окажется слишком далеко от города, и вообще от центра. А остальное он может все. Все, что захочет. Может сейчас, например… по набережной прогуляться. А почему нет? Почему бы ему не пойти к Неве и… … и не утопиться нахуй! И Ваня решительно сворачивает к набережной.***
«…осень вновь напомнила Душе о самом главном, Осень, я опять лишён покоя…»*(2) Ваня долго стоит, облокотившись на перила и прищурившись на яркие блики. Курит, глядя в мутную речную воду. Осень. По Неве плывут листья — цветные кораблики. Желтые, красные, коричневые, пурпурные, рыжие… «Сколько будет рваться листва, осень вечно права.»*(3) Вот уже и сентябрь на исходе. Ему только-только стукнуло тридцать. Страшно подумать, ему уже тридцатник! Говорят (льстят, скорее всего), что по его морде и не скажешь — если очки не снимать, конечно. Вечный мальчишка! А что? Морщин у него почти нет, а в его светлой шевелюре даже самые близкие люди еще не скоро разглядят седину. А если он снова начнет красить волосы, то и подавно! И ведь это совершенно никого не удивит, так? Какого цвета он только не был, чего тут удивляться, он же Рудбой — Dummer August*(4). Яркие волосы и цветное тело — это же весело! Рудбой, блядь. Рыжий клоун, пустоголовый Арлекин… «Чем больше клоун дурак, тем смешнее представление…»*(5) Тьфу ты, Юра, блядь! Как же погано… Нет, надо запретить себе о таком думать. Так нельзя. А в голове все крутится и крутится навязчивый мотив: «Уа-пу-папа-папапарара Хэй! Хэй! Парара, лалала-лала Уа-пу-па-пу-па-парара…»*(6) Блядь, Юра, ну вот какого хуя…***
Ваня закуривает снова (пачка почти пустая). Руки почему-то дрожат. А ведь Ваня профессиональный оператор и фотограф, у него, даже у сильно пьяного, руки никогда не дрожат! А тут… надо же. Все-таки возраст? Или нервы? Или ему надо меньше пить? Ваня распрямляет длинные пальцы — гм, а так, вроде, не дрожат. Значит, он просто замерз. Нормально все. Хуета. Задумчиво смотрит на собственную руку, поворачивает ее ладонью вверх. Полустершиеся буквы (хуевое все-таки место для тату, пигмент фрагментами выпал, и его предупреждали, между прочим, но кого и когда он слушал!) — «сценарий». Да, этот сценарий он знает наизусть. Там только начало бывает немножко разным, а финал всегда один. Как тогда, в их первый раз, после тура, мироновское тихое «останься, Вань». И Ваня остался, не успев придумать, как отшутиться, когда все остальные собрались, наконец, сваливать из квартиры Мирона в ночь — пьяные, усталые и веселые. Он тогда малодушно спрятался на балконе, пока Мирон выпроваживал гостей вон и разруливал ситуацию сам. Или поздние звонки из серии «ты можешь приехать, Вано?» И Вано мчится, заебанный после стрима и/или пьянки, после или вместо чего угодно, в любом состоянии и в любое время дня и ночи, Вано мчится, даже когда гололед и камни с неба, мчится всегда. Или как сегодня сообщение от Мирона «Ты один?». Ваня, все еще продолжая улыбаться своей случайной знакомой (девчонка симпатичная была и не глупая — это к просто слову), тут же уверенно набрал «Один». Достал деньги, расплатился с барменом, телефон из рук уже не выпускал. И снова сообщение: «Не занят?» Конечно, не занят, что за вопрос! Для Мирона он не занят никогда. Торопливо и не слишком вежливо попрощался с озадаченной девушкой (быть может, снова упустил свое счастье?) и, тут же совершенно позабыв о ней, пошел к выходу. Нервно курил, ожидая, пока подъедет такси. Мог бы, быстрее такси побежал бы…***
А потом по сценарию бывает ночь. Всегда. Обрывки воспоминаний, сплетающиеся в причудливые клубки, где нихуя не понять, из которой их встречи вырезан этот фрагмент, а из которой тот, и из какого даже года… «Все переплетено». Как слайды, которые перепутались в коробке — из разных поездок, разных праздников и просто так, без всякой даты и повода. Из разных мест. Порой, со странными ракурсами и несколько размытые, но все до единого дорогие сердцу — ни одно не выкинешь, бережешь их все, даже огрызки и бессвязные ошметки. Образы, запахи, звуки, касания. Трепетание золотых ресниц. Белые плечи. Прохладные руки, сплетающиеся на его потной спине. Жаркое «давай, Вано», бессвязное «еще, Вань, еще быстрее, Вань, нет, не торопись» и стыдливое «Ваня, не смотри так, ты отверстие во мне прожжешь». Вано, Ваня, Вань… Мирон в постели неистовый, горячий, вообще без тормозов. И у самого Мирона от страсти слетает крыша, и у Ваньки от Мирона тоже — от такого, раскрытого нараспашку, настоящего, без налета лоска и без напускной брутальности, которая нахуй никому не сдалась. Без необходимости строить из себя мачо (перед кем?), без сюсюканья и манерности (Ваня же не девчонка!) и без короны (в пизду Империю!) Мирон охуенный! Мирон горячий. Мирон. Мирон. Мирон…***
А после секса? Ваня обожает мироновское деланно-недовольное «слезь с меня, туша!» Всегда или почти всегда. Ваня ржет, а Мирон сталкивает его с себя и топает в душ. Возвращается чистый, влажный, с приятным запахом геля на коже — Ванька обычно тут же лезет целоваться. Целует плечи — нежно, тихонечко, не торопясь, смакуя. Целует тонкую кожу на шее — там, где бьется сонная артерия. Целует сосок, задевая носом щекотные курчавые волоски на груди. Мирон обычно кривится: — Ты колючий, шо пиздец! Когда бороду сбреешь, дикобраз? А Ваня лыбится: — Никогда. Всегда. — Пиздуй уже. Ну! — Мирон хмурит брови. Но он не сердится, Ваня четко это знает. В душ, правда, пиздует послушно. Моется неторопливо, специально затягивая время — пусть Мирон ждет, мучается, теряет терпение, пусть понервничает. Немножко. Пусть изнывает от желания, пусть начинает злиться, постепенно закипая, пусть… короче, пусть хоть ненадолго побудет Рудбоем. Это маленькая ванина месть за дни и недели ожидания без звонков, без объятий, без Мирона. Крохотная такая, гаденькая детская месть…***
Когда Ваня все-таки возвращается, Мирон почти злой. Почти, потому что все это не взаправду, все это игра. Их вечная ебаная игра! Игра в «не спались перед друзьями». Игра в «я не влюблен, я просто люблю трахаться». Игра в «мне не больно». Ебаный маскарад! Цирк, блядь, шапито. Так проще — проще для Мирона, Мирон в этой игре находит какое-никакое равновесие. Мирон, но не Ваня. Ваня не в равновесии, совсем нет. Но Ваня игрок, и игрок хороший (нет). Игра должна продолжаться, show must go on. «PLAY HARD», Ванек, но строго по правилам — по правилам, которые не ты составлял. По-другому не будет: шаг влево, шаг вправо, и все развалится, все прекратится, game over. «Game over» Ваня не переживет. Fatality. End of the game.***
The next level. Что там дальше?.. Мысли ускользают… Ах, да, дальше твой выход, рыжий! Когда Ваня все-таки возвращается, Мирон почти злой. Лежит, до половины укрывшись одеялом, смотрит из-под густых бровей. Взгляд тяжелый, ощутимый почти физически, холодный. Обжигает и ранит колотым льдом. — Тебя только за смертью посылать, — ворчит Мирон, надув губы. Ваня правила знает, Ваня продолжает играть. «PLAY HARD», Вань! Ваня улыбается, театрально разводит длинными руками: — И это я еще курить не ходил! — Тянется к штанам (ну не выходить же, в самом деле, с голым хуем наперевес на открытый балкон в центре Питера!). И получает по лохматой башке подушкой: — Заебал ты со своим курением! До штанов Ваня дотянуться не успевает, Мирон резко привстает на колени, одеяло с него соскальзывает (у Мирона прочно стоит). Мирон хватает его протянутую руку и дергает его на себя. Ваня теряет равновесие и падает на кровать, ворчит наигранно: — Да ну блядь! Минуты хватило бы… — делает вид, что поднимается снова. — А если я когда-нибудь упаду на тебя, не подумал? Раздавлю же нахуй. Мирон не отвечает, толкает Ваню в грудь, заставляя лечь на спину, наползает на него «на четырех». Угловатый волосатый краб. Устраивается на его ногах сверху. Наклоняет голову, сводя лопатки, тянется худой шеей. Берет в рот.***
— Вот умеешь ты уговорить… — ворчит Ваня, продолжая игру. А сам подмащивает под спину подушку, чтобы было удобнее. Говорит, а у самого голос уже не тот, голос уже изменился, не шепот даже, просто воздух, дыхание сбилось нахуй, и они оба это слышат. Палевно — пиздец, но разве ему не похуй? Ваня мог бы попытаться еще пиздануть что-то нейтральное, нихуя не значащее, глупое или смешное, но тело предает его, как и всегда. В башке — ни одной связной мысли. Язык будто опух. Пальцы сжались, шваркнув ногтями по простыне. Ваня шмыгает носом (блядь!), нервно сглатывает сухим горлом. Вот сколько раз уже Мирон это делает, а привыкнуть все равно невозможно, все равно Ваню накрывает жестко, блядь, до остановки сердца и головокружения. Вот как это? Рот занят у Мирона, а воздуха не хватает Рудбою. Fatality, блядь! На самом деле говорить Ваня все равно не смог бы, но это игра, и Мирон быстро зажимает ему ладонью рот, чтобы тот замолчал, пыхтит от усилий, забирает его член глубже. Начинает двигаться вверх-вниз. Сначала медленно, потом все быстрее. Ладонь ослабевает, рука соскальзывает с ваниного лица, падает на подушку, Ваня приоткрывает рот. Дышать тяжело, в голове туман. Жарко. Мирон старается — это же Мирон! Он если за что-то берется, то делает хорошо. Лучше всех делает. Ваня все же набирает воздух в легкие, шепчет: — Ты не думал преподавать минет в каком-нибудь учебном… Мирон выдыхает носом резко, со свистом, Мирону смешно. Он выпускает член Вани изо рта, утыкается Ваньке в живот лбом, трясется от смеха: — Вот дебил! Когда ты уже заткнешься, блядь? — Никогда, — врет Ваня. Врет, потому что тут же затыкается — пиздеть, когда тебя целует Мирон, невозможно. Можно только отвечать таким же жарким поцелуем.***
Они целуются влажно, долго, губы у Мирона горячие, мягкие, манящие. Ваня обнимет Мирона за плечи, притягивает его к себе ближе, но его снова отталкивают, Мирон нажимает ему рукой на ребра, не дает подняться, выскальзывает из кольца рук, опускается снова вниз. По правилам игры теперь надо молчать. И нельзя трогать. А вот стонать можно. Ваня стонет, кусает свои губы. Пальцы скользят по простыне. Жопа слегка двигается, задавая ритм. Мирон подчиняется, двигается быстрее, резче. Чувствуя, как Ваня начал нетерпеливее подкидывать задницу вверх, Мирон зависает на руках, позволяя Ване трахать его рот как тому хочется. Поднимает томный взгляд. Ване кажется, что веки Мирона двигаются очень плавно, как при сильно замедленном воспроизведении. Ресницы — опахала. Блестящие полусферы глаз — нереальных, заполняющих сейчас для него весь мир. Зрачок огромный, черный, жемчужно-серой радужки почти не видно. Мирон не торопит, просто смотрит. Не спрашивает взглядом, долго ли еще, спрашивать о таком нет необходимости — они оба знают, что если понадобится, Мирон будет долго, только чтобы Ване стало приятно. Сейчас все для него — весь мир, отражающийся в одних глазах, и это уже не игра. The hard reality. Невозможно выдержать! Нереально. Взгляд Мирона — слишком hard для него. Это все для него — слишком. Game over, полный пиздец. Ване теперь долго не нужно, только один взгляд этих огромных глаз, смотрящих на него с такого ракурса, и втянутых щек, и Ваньку вштыривает так, как не штырила ни одна дурь и ни один алкоголь. Ваня спускает тут же, зажмурившись до цветных кругов перед глазами и слыша в ушах шипение радиоволн. Наверное, он при этом рычит — он не слишком осознает, что делает, когда кончает. Не запоминает. Не слышит. Не дышит. Не существует. Подозревает, что спустил Мирону в рот или на лицо, но ему в этот миг похуй, да и Мирон никогда не злится — полотенце у него всегда под рукой. И ванная тоже недалеко, всегда можно умыться. Это если Ваня снова не лезет целоваться. Мирон обычно не дается, выскальзывает из-под ванькиной руки, хмурится: — Ваня, фу, блядь… Да погоди ты, отпусти ополоснуться! Ваня не отпускает (может себе позволить, Ваня гораздо крупнее), тянет Мирона на себя — липкого, все еще горячего. Притискивает к животу и груди, размазывая Мироном по своей коже свою же сперму, целует в растраханный рот, пахнущий им самим. Мирон отвечает на поцелуй, пускает ванин язык к себе в рот, ложится на его грудь всем весом, протискивает руки под шею, обнимает, притирается пахом и начинающим напрягаться членом. Целует долго, мокро, дышит в усы, а потом не выдерживает, улыбается: — Котяра… Вань, пусти все-таки, я вернусь же сейчас. Ну! Ваня пускает. Не хочет пускать, но так надо. Размыкает руки. Ждет. Ловит себя на том, что глупо улыбается в потолок. Dummer August, Ванька-дурачок. Ждет. Смотрит на часы. Перекурить пока, что ли? Но можно и позже. Ждет еще. Не может ждать и поднимается. Слышит, как шумит вода. Мирон там сейчас голый, мокрый, со слипшимися от воды девчачьими ресницами — безумно красивый! Ваня забывает, что хотел пойти на балкон перекурить. Дверь в ванную не заперта…***
Что по сценарию дальше? Шум воды. Капли, стекающие по белой коже и черно-алым татуировкам. Пошлые поцелуи. Шлепанье мокрых тел. Настойчивое: — Ваня, ну! Хриплое: — Мирон… Томное: — Ваня… Оргазм. Затмение. Шум. Шум воды. Шум… Мягкое полотенце, почему-то одно на двоих (Ваня снова свое где-то проебал — в комнате или на кухне). Балкон. Красный тлеющий уголек в подрагивающих пальцах, от дыма и ночной влаги слезятся глаза. Воздух горчит… Теплая постель. Вялые сонные обнимашки. Попытка пристроить наполовину мягкий член между сжимающимися ягодицами. Мирон, выворачивающий руку назад и шлепающий его по заднице: — Вано, угомонись уже! Ваня, ну… — ворчит Мирон, но позволяет придвинуться к себе ближе. Близко настолько, что не разлепить. Не расклеить. Сонное ванькино, сквозь неконтролируемо счастливую улыбку: — Мирон. Тихое-тихое в ответ: — Ваня…***
Блядь, ну не может быть, чтобы ему казалось! Не может этого быть! Евстигнеев не семи пядей во лбу, но и не дурак же набитый, чтобы не слышать, не видеть, не чувствовать! Не осознавать. Можно ошибаться глазами, ушами, членом ошибаться можно, но там, внутри, где этот ебаный, сука, «орган с аортой» такое тепло и умиротворение от этого простого «Ваня» — не голосом сказанного, выдохнутого в мироздание, выпущенного на волю, выстраданного. Столько оттенков, столько красок, столько щемящего и невысказанного в таком простом слове, что Ваню переебывает похлеще, чем от минета — каждый раз. Да ну блядь! Ну не может ему это казаться столько лет подряд — каждый ебаный раз! Палишься, Яныч, по-черному палишься, хуевый из тебя игрок, никудышный. И пусть ты никогда этого не выскажешь вслух — не можешь, не хочешь, не веришь, ссышь — не столь важно сейчас, но это последнее «Ваня», это… это… да ну блядь же! Это тот момент, когда говорит не рот, а сердце. И уж лучше Ване реально сдохнуть, если он ошибается!***
Ваня ловит себя на том, что стоит и тупо лыбится в пространство. Ничего, нормально все, он в порядке. В целом — это неплохая игра, такая игра ему по нраву. Эти воспоминания и образы должны мучить его, выжигать изнутри, опустошать, но нет — все, что происходит до рассвета, норм. Абсолютно норм, даже охуенно! Но потом… Ваня не любит то, что происходит потом. Рассвет? Да Ване похуй на рассветы, у него нет к ним претензий — совершенно никаких! Ваня просто не любит на рассвете уходить… От реки тянет холодом, ветер шевелит редкую челку, щекоча кожу. Ваня откидывает волосы (скоро их станет еще меньше) со лба, заправляя их пальцами назад, щурится на блики на воде. Улыбается. Ну вот чему он радуется? Долбоеб какой-то, ей богу! Но сделать с этим он ничего не может, да и не хочет. Пускай его выгнали нахуй — снова. Но у него была эта ночь. И много-много ночей до этого. И, если не нарушать правила игры и если Мирон захочет (а он захочет!), то будет еще. Воспоминания такие сладкие и теплые, что думать о последней сцене в этом сценарии Ваня не хочет. Не сейчас. Пожалуйста, не надо. Но контролировать мысли упорно не получается.***
Последняя, нет, предпоследняя сцена по сценарию напрямую зависит от времени. Сигнал к ее началу — это когда Мирон глубоко вдыхает, потом медленно выпускает воздух, выдыхая последнее «Ваня», расслабляясь, успокаиваясь, приводя себя в равновесие и поворачивается к Ване попой. Если до рассвета еще есть пару часов, Ваня позволяет себе вздремнуть. Ваня обнимает Мирона, не отпускает — голого (специально ведь не одевается, гад, даже если холодно — Ваня в этом уверен на все сто!), расслабленного, укрытого одеялом до самого кончика носа. Иногда — не каждый раз, Ваня позволяет себе поцеловать Мирона в плечо. Нежно. Тот обычно шипит и брыкается, типа «Ванька, бородища колючая, отъебись» или «харе подлизываться, я не твоя телка», но жопу оттопыривает, чтобы Ваня мог плотнее притереться к ней горячим пахом. Так и засыпают в позе ложки — Мирон, нахмуренный для вида, и Ваня с глупой улыбкой на безобразно счастливой роже (Dummer August, лучше и не скажешь!). Если же до рассвета времени почти не осталось, Ваня просто лежит рядом, думает, грустит, старается запомнить. Ждет, когда Мирон уснет или сделает вид, что уснул… «Вань, у меня самолет через два часа, ты иди, не жди меня»? «Ваня, сегодня Ди приезжает… ну, ты понимаешь»? «Вано, а тебе никуда сегодня не нужно?» Нет, этих слов Ваня не слышит, эти реплики Мирона Ваня вычеркнул из своего сценария навсегда. На рассвете он уходит в тишине. Без вопросов и ответов. Уходит всегда, и это единственный возможный финал. Последняя сцена.***
Что дальше? Дальше Мирон позвонит. Обязательно. Но, не сразу, не в тот же день. Он звонит на следующий или максимум через два дня. Он будет говорить. Про подгоревшие котлеты и туман. Про новый альбом какого-то немца и про ебучий кран, который он никак не починит (надо будет в следующий раз поменять в кране Мирона эту ебаную прокладку, чтобы уже не слышать больше об этом ебаном кране!). Ваня будет слушать, потому что он рад слышать Мирона всегда — даже просто его голос. Они будут хохотать, перемывая кости какому-нибудь очередному выскочке из нью-скула. Ваня будет веселить Мирона, потому что он любит, когда Мирон смеется («рыжий, а ну-ка рассмеши!»*(7). Ваня расскажет, что было на последнем стриме, потому что Мирон не смог посмотреть. О том, что звонил Старый и его идея с готовкой завтраков в прямом эфире Ване понравилась, надо будет перетереть подробности. Про новые пины. Про старую татуху. Про… в общем, они могут говорить часами — о чем угодно. Они будут говорить о чем угодно, кроме них самих. И это тоже одно из главных правил той игры, в которую они играют — жесткое правило, которое нарушать нельзя. Никогда.***
Ваня хмурится, закуривает снова. Ждет, хотя сам понимает, что ждет зря — Мирон не позвонит. Завтра или послезавтра — да. Но не сегодня, не сейчас. Никогда не звонил. Вот если бы… Но нет, звонка не будет. Он ждет каждый раз, как дурак, надеясь на чудо, но чуда не происходит. Чудес не бывает, да и Ваня не Алиса, он — тридцатилетний бородатый мужик, он не может себе позволить настолько забыться, чтобы поверить в собственные иллюзии, не может мечтать о том, чего никогда не будет… Но если бы он позвонил, блядь, если бы… Хоть один-единственный раз. Один разочек… Как бы Ваня тогда мчался назад! Господи… на такси, на… блядь, да он пешком бежал бы! И похуй было бы, насколько далеко он зашел бы или заехал — похуй! По лужам, по снегу, по льду, по битому стеклу, по горящим углям. Да хоть по Неве, блядь, как василиск — по серой поверхности воды. Мчался бы даже в том случае, если бы знал, что в конце пути у него лопнет сердце — пусть лучше разрывается от счастья, чем вот так… Чем вот так, от пустоты и ненужности. От холода. От безысходности. От… Блядь. Как бы вырубить собственный мозг?***
Сердце в груди вытворяет какую-то херь. Накрутил себя? Молодец, Ванька! Надо запрещать себе думать лишнее — так и заболеть недолго. Нельзя ожидать того, что никогда не случится, вот сколько раз он должен себе это повторять? Мирон не позвонит — точка! Не позвонит — ждать этого глупо и бесполезно. Не позовет его назад. Не остановит его на пороге, когда Ваня уходит на рассвете прочь. Не разрешит ему остаться — даже на коврике под дверью. Нет, нет и еще раз нет! Надо это принять, и жить дальше. И успокоиться. Надо отвлечься… как-нибудь. Не думать. Надо! Ваня едва может прикурить (руки — ходуном!). Сжимает пальцы в кулаки до белых костяшек, держит их так некоторое время. А потом медленно распрямляет, унимая дрожь. Старается дышать равномерно. Вдыхает горький сигаретный дым. Смотрит. Воспоминания его отвлекут — точно. Руки. Мирон любит его руки — так он говорит. И его татуировки на кистях любит. А ведь вначале он принял их как-то странно. Молчал-молчал… Ваня тогда заявился на утомительную для Мирона фотосессию — так и приперся без предупреждения. Мирон расцвел, увидев его, заулыбался. Пофоткались по приколу, типа, Ванька-фанат, поржали. Мирону не до того было, он поинтересовался только, кивнув на повязку: «Что там?». Ваня отшутился, мол, бандитская пуля. Потом тоже не до того было, Ваня даже успел подумать, что Мирону похуй… Потом концерт. Повязки Ваня перед выходом на сцену снял, хотя кожа еще отекала, лишнее внимание публики ему было не нужно. Отсуппортив несколько треков, Ваня сделал знак Мирону, помчался за кулисы — руки горели огнем. То ли от того, что слишком сильно сжимал микрофон, то ли от пота… Ване казалось, что кожа сейчас лопнет, начнет с треском и кровью отслаиваться и падать на сцену мокрыми ломтями. А еще на его роже маска эта сраная была — новая, изготовленная под заказ, но жутко неудобная, давила под подбородком настолько, что начала неметь челюсть. Пока Порчи развлекал публику, Ваня рванул в туалет в гримерке, сорвал маску, повесил ее на плечо — хотелось ее выбросить к хуям, да провод мешал. Подставил обе руки под струю холодной воды, его слегка подташнивало. Будто сквозь туман слышал, как кто-то забежал в туалет следом, поднял взгляд. В мутном зеркале — Мирон. Ваня мог бы во всех подробностях, даже теперь, спустя почти пять лет, описать эту картинку — как слайд она в его памяти отпечаталась, навсегда. Мирон, дышащий учащенно, как после стремительного бега. Догадался, видно, что что-то не так, но не понял, что именно, рванул за Ваней следом. Глаза огромные, испуганные, губы дрожат, бледный. А Ванька, как дурак, тоже ничего сказать не мог — сам, глядя на Мирона, перепугался до усрачки. Мирон подошел сзади, привставал на цыпочки, через плечо заглядывал, терся щекой. Потом втиснулся боком между Ваней и стеной. И неожиданно взял Ваню за руки, поднес их к глазам, рассматривал тревожно. Кожа на кистях опухла, покраснела, чесалась ужасно — хотелось рвать ее ногтями, нахуй содрать всю кожу от пальцев до локтей! Выбежать на улицу, засунуть руки в сугроб, а заодно и дурную башку — тоже, блядь, идиот, не мог до конца тура подождать, не терпелось ему повыебываться, кретин! Но Ваня, притиснутый Мироном в простенок, не мог даже пошевелиться — не то, что убежать, и руки дрожали — как сейчас… А Мирон улыбнулся вдруг скорбно как-то, жалко. Целовал ванины руки, дул на них, будто это могло помочь, снова целовал. И шептал все время: «Как же так? Вот ты ебанутый, бро, пиздец, ебнутый на всю башку! Ну как же… Ты безбашенный, Вано, ты же совершенно безбашенный!» Еще что-то… Вот в тот момент Ваня, видимо, свою башню окончательно и потерял…***
Солнце поднялось выше. Ваня щурится и кутается в куртку — он совершенно продрог! Ну вот кто мешал ему тогда набить татухи чуть позже? А кто мешал ему вчера одеться теплее? И тогда, и сейчас — это одна и та же рожа — та, что в зеркале. Все храбрится, блядь! Форсит «перед пацанами», выебывается. Как подросток, блядь. Как влюбленный подросток… Да что ж такое-то! Что бы он не делал, а все мысли все равно о Мироне. Нет, нельзя сказать, что так бывает все время — это была бы неправда. У Вани тоже бывает запарка, когда сваливается куча дел, и часто сваливается одновременно (дела, кстати, тоже капитально отвлекают!), и тогда ему точно не до мыслей о Мироне. Когда спит, тоже не думает… если не видит сны, конечно… Да, бывает, что Ваня не вспоминает о Мироне целый день, несомненно, бывает! Но не на рассвете — не в такие дни. Не сейчас. Ваня вздыхает, выбивает из пачки очередную сигарету, не спеша подкуривает, глядя на дрожащий алый огонек между ладонями — цвета рассветного солнца. Впрочем, ничего нового, сейчас все бессмысленно, и Ваня это знает, потому что это пройдено им не один раз — все, что бы он не делал сейчас, все будет о Мироне. Воспоминания, мысли, случайные прохожие, рыжие осенние деревья, серые дома. Сияющее, как его улыбка, солнце, небо — серо-голубое, как его глаза… Куда бы ни упал сейчас его взгляд, везде Мирон — даже в собственных ебучих граблях! В татухах этих ебаных… Всего час назад эти самые руки обнимали Мирона, но только тепла его тела в них уже нет… Мирон любит ванины руки — так он говорит, а вот любит ли Мирон Ваню? Что, если Ваня все-таки ошибается, принимает желаемое за действительное? Любит ли? На этот вопрос ответить трудно. Похоже, все-таки как-нибудь по-своему любит. Как-нибудь очень-очень по-своему, но ведь это же Мирон, для Мирона это нормально, у него все по-своему, все не так, как у всех! Почти наверняка любит, но точно не так, как Ваня, потому что если бы он любил Ваню так, как Ваня любит Мирона, то он никогда бы не гнал его на рассвете прочь. Ваня никогда бы не выгнал Мирона… Никогда! Ваня хмурится, Ваня не любит уходить. Ваня не любит рассветы. А вот любит многое. Качественную музыку. Енотов. Поржать. Дорогие кроссовки. Курить. Неон. Оладушки. Весну. Хорошее вино… А еще Ваня любит Мирона, любит абсолютно точно. Но он запрещает себе об этом думать.***
Две девчонки прошли за его спиной. Он выпал из реальности настолько, что не сразу обратил на них внимание. Засек только тогда, когда они приостановились чуть поодаль и заспорили шепотом. Одна из них вытащила из кармана куртки телефон. Узнали? Блядь, ну ща начнется «он — не он». «Я говорю тебе, что он» — «нет, не он». «Вы тот самый, который?» Да, он тот самый. «А можно селфи?» Да, чаще всего можно, он не жадный. Но… …но можно не сейчас? Пожалуйста. Потому что посылать фанаток нахуй он не привык — Ваня rude, но не настолько же! Чем девочки-то виноваты, что у него паскудное настроение? А совсем погано бывает, если начинают фоткать без спроса, исподтишка. Как будто воруют — его настроение, его эмоции, его лицо без маски… Он не хотел бы сейчас никому позволить украсть его лицо с этим вот выражением безысходности. С собачьей тоской в глазах… А если видео снимут? Позволить снять себя с трясущимися, как у торчка, ручищами? Пусть нахуй идут! Блядь, а может, он накрутил себя? Не такая он важная птица, чтобы его в восемь утра узнавали случайные прохожие — не Оксимирон же какой-нибудь! Может, это просто туристки? Заблудились и хотят спросить у него дорогу? Как вариант. Короче, хуй знает, но рисковать Ваня не стал, привычным жестом одернул рукава ветровки, закрывая татуировки на кистях — свою главную визитную карточку, резко отлепился от перил. Уже ускоряя шаг, набросил на голову капюшон (и какого хуя он раньше этого не сделал?). Теперь, чтобы его догнать, девчонкам придется бежать (охуенно, когда у тебя ноги настолько длинные!), а бежать следом и кричать в спину решаются точно немногие. И оглядываться он не будет — вот тут даже заставлять себя не надо! Ваня ускорился настолько, насколько вообще возможно.***
Вроде, отстали. Ваня сворачивает в боковую улицу абсолютно один. Так, все, хватит рефлексировать! Позитивнее надо думать, а то что-то распустился он в последнее время, сам себя уже заебал. Хватит жевать сопли и жалеть себя — он же все-таки «какой-никакой мужик»! У Вани завтра вечером стрим, надо готовиться. А еще какая-то хуйня с продажами происходит, надо позвонить Колясу и дать ему пизды. Со Старым соединиться, обсудить его идею с завтраками. За текст снова сесть — текст сам себя не напишет. Но сначала отоспаться. Вот просто чтобы отключить телефон, упасть в постель и провалиться в сон. Забыться, умереть на несколько часов для всех, сгинуть, весь мир послать к хуям собачьим. Заебали! И еще купить сигареты. Да, потому что сигареты закончились. Ваня стискивает «сценарием» пустую пачку — сжимает сильно, мнет ее до боли в суставах и швыряет в ближайшую урну. Не оглядываясь, быстрым шагом идет в сторону метро, составляя в голове план на день. Да, начало у их сценария бывает разным, а финал всегда один: Ваня уходит, потому что так надо. Game over. What's next?***
Ваня всегда уходит на рассвете, потому что так проще. (Конец) Сноски: *(1) «Педаль ближе к полу, а солнце к закату…» — отрывок из трека Охры; *(2) «…осень вновь напомнила Душе о самом главном, Осень, я опять лишён покоя...» — «Что такое осень?», ДДТ; *(3) «Сколько будет рваться листва, осень вечно права», — «Что такое осень?», ДДТ; *(4) Dummer August — глупый Август (нем.), амплуа клоуна, в русском цирке — рыжий клоун; *(5) «Чем больше клоун дурак, тем смешнее представление…» — «Цирк», «The Hatters». Юра — Юрий Музыченко, лидер «The Hatters»; *(6) «Уа-пу-папа-папапарара Хэй! Хэй! Парара, лалала-лала Уа-пу-па-пу-па-парара…» — «Цирк», «The Hatters»; *(7) «Рыжий-рыжий-рыжий, а ну-ка, ну-ка рассмеши!» — «Рыжий клоун», «Веселые ребята». «Что такое осень?», ДДТ: https://youtu.be/5KC-iscJtsI «Цирк», «The Hatters»: https://youtu.be/EKSpxQinGmM «Рыжий клоун», «Веселые ребята»: https://www.youtube.com/watch?v=w0ZWvmVWUU0
