Заблудшие, безнадежные

Мэй Няньцин с опаской оглянулся по сторонам и быстро разложился на угле шумной улицы. Вчерашние синяки еще побаливали, и Мэй Няньцин не был уверен, в целости ли его старые ребра. Всё утро он специально держался от Цзюнь У на расстоянии, медитировал, зашивал изорванную одежду. Возвращаться обратно, не зная, поколотят ли тебя еще раз, было опасно, но главный жрец Сяньлэ самозабвенно игнорировал инстинкт самосохранения. Он почти не хромал, не кривился, когда утром наследный принц Уюн сжал его предплечье — аккурат там, где сине-зелеными пятнами цвели синяки от побоев. Мэй Няньцин делал вид, что всё хорошо, только уязвленная гордость недовольно ютилась на дне сознания, ныла, требовала к себе хоть доли уважения. Какое уважение в таком прогнившем мире? Мэй Няньцин от досады сплюнул и, притерев ногой пыльный коврик, подкинул вверх несколько тяжелых мячей. Он следил за Се Лянем — изредка приглядывал, подкидывал ему то и дело монетку, но не приближался, — и много мудрого вынес из его жизни. Например, людям нравится зрелищность, но это не скудное жонглирование — на такое ведутся разве что дети, — а драки, унижения попойки, выяснения отношений. Ничего из того, чего бы Мэй Няньцин любил или уважал. Гордость, каким бы Няньцин себя не выставлял, пытался выставить, давно была попрана, измельчена, почти уничтожена двухтысячелетней жизнью под открытым небом. У Мэй Няньцина нет настоящего дома: подолгу он нигде не останавливался, где-то его выселяли люди, где-то обстоятельства, демоны. Он прятался, выживал как мог, зарабатывал умениями, схожими с умениями наследного принца Сянь Лэ. А еще пытался помочь, но его помощь такая же бесполезная, как тщетные попытки вмешаться при падении Уюн и Сяньлэ. Бесполезный, предатель, трус. Мэй Няньцин смирился со собственными слабостями: он никого не смог спасти, Се Лянь, скорее всего, его презирает, а Цзюнь У плюется ядом, желает ему смерти. С Цзюнь У вообще тяжело: приступы безумия до сих пор накрывали его, иногда он стискивал руки на шее Няньцина, душил, вжимал в пол и кричал проклятия. Они мало разговаривали, в основном наследный принц Уюн сидит в полуапатичном настроении и думает о чем-то с потухшим взглядом. Няньцин как-то принес ему суп, с трудом добытый на улице, — Цзюнь У только криво улыбнулся и кинул в него миской. После этого Няньцин прекратил делать попытки расшевелить душу его прекрасного высочества и посвятил себя мысли о том, как бы не умереть. «Смерть вполне осязаема», — Мэй Няньцин давно осознал неприглядную правду жизни. Даже сейчас он вынужден претерпевать унижения, чтобы выжить: он был относительно бессмертным, но убить его могла любая серьезная травма или голод. Сосущее чувство голода под сердцем уже несколько дней доводило Няньцина до головной боли, и он, скрипя зубами, уже третий день примеряет на себя роль циркового клоуна. А вчера его избили. Сегодня, как в карточных играх, свезло не меньше. Он беспечно увлекся развлечением маленьких детишек и заметил, что его окружили, только по тычку под ребра. Он уязвлено замер и не смог вырваться, когда два бугая подхватили его под руки. «Даже выступать на улице в одиночку было опасно, везде монополия, не позволяющая «уводить деньги» у главных содержателей черного рынка. При Уюн и Сяньлэ такого не было», — отстраненно думал Няньцин. Возвратился он «домой» совсем избитый. Если вчера его колотили не сильно, так, мягко прогоняя, то сейчас удары пришлись и по голове, и по ногам. Няньцин едва дохромал до пещеры, куда он с Цзюнь У сбежал после падения Тунлу, даже не взглянул на своего принца и, кряхтя, лег на дырявую циновку. Отвратительная боль разливалась по всему телу, двигаться было затруднительно, ходить — почти невозможно, Няньцин сам удивился, что смог преодолеть такое расстояние от центра города до места своей ночевки. Он сжался в комок. Остатки растоптанной гордости не позволили ему ни заплакать, ни заскулить, верховный жрец только стиснул зубы крепче и провалился в тяжелый сон. Он несколько раз приходил в сознание, моргал, видел, словно в горячке, размытые очертания стены пещеры. А сны к нему пришли жестокие: он чувствовал, как его обнимают, шепчут что-то на ухо, бормочут. Он впервые за долгие годы как будто жался к чему-то теплому, тому, что не стремится его оттолкнуть и уничтожить. Болезненные мечты и только. Он совсем не ожидал, что, проснувшись в какой-то момент, окажется полулежащим на груди его прекрасного высочества. Цзюнь У накрыл его своим плащом, плотно укутывая, а сам сел так, чтобы Няньцин опирался на него. Верховный жрец с удивлением смог распознать в своем окрепшем теле демонические потоки чужой духовной силы. Няньцин тихо охнул и поерзал на месте, усаживаясь удобнее. И снова потерял сознание.