После мрака свет

При виде вынырнувшего из кустов Джона Робин преодолел расстояние от середины заводи до берега быстрее, чем тот спустился по крутой тропинке. Плавать он предпочитал в одиночестве, и прийти сюда могли только по одной причине — что-то случилось. Последний раз такое было полтора месяца назад, когда Уилл после их ссоры, никому не сказав, отправился в Ноттингем на встречу со стражником, передававшим разбойникам сведения. Но перед этим заглянул в кабак, пропустил несколько пинт, умудрился нарваться на патруль, прирезал двух солдат, получил по голове и закономерно оказался в подземелье на радость шерифу. Это была не первая его выходка, но до сей поры он не попадался. Робин чуть не поседел, пока они вытаскивали его бешеного братца едва не с виселицы. На этом его терпение лопнуло, и в результате Уилл три дня не мог сидеть (рука у Робина была тяжелая, а уж с вожжами в ней — и подавно). После чего Джон добавил от себя увесистым кулаком, и младший Локсли неделю щеголял заплывшим глазом. Поэтому первым вопросом помрачневшего Робина было: — Уилл?.. — Нет. И все живы и целы, — поспешно ответил Джон, протягивая вожаку чистую рубаху и старательно делая вид, что не замечает обвивающих торс старых шрамов от кнута. — Но кое с кем неладно. При всех не хотел говорить... Робин натянул рубаху на мокрое тело и кивнул. — Понятно. Что случилось? — Это Бычок, — хотя рядом никого больше не было, Джон понизил голос почти до шепота. — Все плохо. Робин как раз надел штаны и сел на камень, приготовившись слушать. Что могло произойти с жизнерадостным Бычком, который скабрезными шуточками и дурашливыми выходками даже в минуты скорби умел вызвать улыбки, он не представлял. Но раз уж Джон для разговора пришел сюда, значит, и впрямь стряслось нечто серьезное. В голову ничего не приходило. Родни у Бычка не осталось, все погибли, его домом стал Шервуд, а семьей — разбойники. Предательство? — да о таком даже подумать невозможно. Открылась рана от болта? Но тогда Азим уже знал бы. Джон, помявшись, продолжил: — С этим делом у него неладно. С бабами. — С бабами? — удивленно переспросил Робин. — Да у него отбоя от девок нет, даром что ростом не вышел. — Теперь будет... отбой, — Джон заговорил совсем уж тихо, словно не хотел, чтобы их слышали даже деревья, птицы и мухи. — Я ж говорю, с этим делом у него неладно. По мужской части. Не стоит. Робин, уже открывший было рот, чтобы задать следующий вопрос, поперхнулся воздухом и ошарашенно уставился на Джона. С какими только вопросами к нему не обращались, от решения споров до разрешения на брак — даже сейчас он оставался лордом, а закон оставался законом. Но такое случилось впервые. Мысли едва успевали догонять одна другую. Почему Джон пришел к нему? Откуда узнал? От самого Бычка или косвенно? От кого-то из девиц? Скоро ждать еще одного младенца? Или не ждать, раз... не стоит? Между Джоном и Бычком что-то есть? Сам Робин ничего против не имел, еще со Святой земли, и среди лесной братии такое случалось, но никто не заострял внимания. И все-таки в первую очередь — почему к нему?.. — А почему ты ко мне пришел? — спросил Робин, начав с самого простого. — Почему не... к Туку, например? — Этому бочонку для эля чего скажешь не на исповеди, так к вечеру половина наших знать будет, и к утру — вторая половина, — проворчал Джон. — А дело-то деликатное и серьезное. Не ровен час, Бычок руки на себя наложит! Знавал я одного, у которого мужская сила сгинула, так он удавился. — Ясно, — на самом деле ничего ясного не было, но Робину стало хотя бы понятно, из каких соображений Джон решил обратиться к нему. Держать язык за зубами Тук и правда не умел. — Но чем я-то могу помочь? — Поговори с ним, а? — казалось, еще немного, и Джон сложит молитвенно руки. — Мне тут шепнули, что близ Раффорда живет одна... знахарка. Может любую хворь вылечить. Слухи ходят, старый лорд Бервик наследника заделал не без ее помощи, а дыма без огня, сам знаешь, не бывает. Пусть сходит к ней. — Хм... Ну, предположим, знахарка и правда есть, — Робин пожалел, что не прихватил с собой флягу с вином, выпить сейчас не помешало бы. — Но почему ты сам ему об этом не скажешь? — Да мне как-то... неловко, — Джон вздохнул. — У меня ж там все работает... То есть, я не к тому, что у тебя не работает, — поспешно добавил он. — Просто ты наш вожак. И ты лорд. От тебя он это примет легче. Робин помолчал, осмысливая услышанное. Он, конечно, лорд, и решать ему доводилось разные вопросы. Но сейчас он растерялся даже больше, чем когда отец впервые отправил его разбирать тяжбы между вилланами. Джон смотрел на него с надеждой, и отказать не поворачивался язык. — Ладно, — сдался Робин. — А теперь — как ты узнал? — Вторую седмицу по бабам не ходит, а за ним спокон веку такого не водилось, — начал пояснять Джон. — В Ноттингем все шастает. А пятого дня, как мы с Белоручкой тоже в город наведывались, он на обратном пути к аптекарю завернул, сказал не ждать, нагонит. Вернулся уже за полночь, смурной совсем. Дурной болезни у него нет, да и если б была, он у Азима бы зелье какое попросил, а тут — аптекарь. И ночью сегодня вот... В карауле стою, смотрю, идет наш Бычок мимо, бормочет что-то. Спрашиваю, что, петушка к курочкам в гости ведешь? А он... — Джон скорбно покачал головой. — А он — что? — прервал повисшее молчание Робин. — Ничего! — казалось, от огорчения у Джона поникла даже вечно топорщившаяся шевелюра. — Совсем ничего! Посмотрел так, что внутре все перевернулось, снова забормотал и пошел дальше. Я то ли «упал», то ли «пропал» расслышал. Аж не по себе стало. И впрямь — пропадет же! Только меня в дозоре сменили, я к тебе. — Да уж... — протянул Робин. Тревога Джона передалась и ему. Картина рисовалась безрадостная. Теперь он и сам припомнил, что последнее время Бычок был тих, почти не шутил и от костра уходил быстро. — Где, говоришь, эта знахарка живет? — Близ Раффорда, аккурат на излучине Маун, где поворот на Оллертон. Джон просиял, явно уверенный, что все будет хорошо. У Робина такой уверенности не было, но говорить об этом вряд ли стоило. Как и откладывать разговор — вдруг и впрямь дело кончится петлей или камнем на шее? — Вернется из дозора, поговорю с ним.

***

Когда солнце пересекло зенит, Робин сочинял уже двадцатую речь. К счастью, Уилл тоже был в дозоре — иначе наверняка попытался бы выведать, почему он с кислым видом расхаживает вокруг лагеря. Правда, эти метания заметил Азим и время от времени бросал в его сторону задумчивые взгляды, хотя вопросов не задавал — как всегда, если считал, что ничего из ряда вон выходящего не происходит. На середине двадцать второй речи, когда Робин уже готов был сдаться, подойти к Азиму сам и попросить помощи, на тропинке появилась неразлучная троица – Бычок, Томми и Рой. Они перебрасывались шуточками, однако было заметно, что веселятся на самом деле только двое. Окликнуть Бычка Робин не успел, тот вдруг что-то сказал приятелям, отдал Томми лук и колчан, а сам направился к нему. На лице у него читалась тяжелая внутренняя борьба, а во взгляде — решимость идущего на эшафот праведника. Возможно, речь и не понадобится. «Кто-то на небесах решил упростить мне задачу», — Робин облегченно выдохнул. Выглядел Бычок и впрямь не очень — хмурый и осунувшийся. — Мне поговорить, — произнес он, задрав голову, чтобы смотреть Робину в лицо. Взгляд у него стал еще решительнее. — Лично. Робин кивнул на узкую тропку, ведущую в заросли орешника, терновника и бересклета, — днем туда обычно не ходили, то ли дело ночью. Но даже если кто и пойдет, заслышав голоса, свернет в другую сторону. Они молча добрались до одной из утоптанных, точнее улежанных полянок, и Робин вопросительно посмотрел на своего спутника, который принялся расхаживать по кругу в точности как он сам недавно. Наконец Бычок остановился и выпалил: — Ты же рыцарь? Даже сейчас? Робин, ожидавший совсем другого, опешил второй раз за день. — Да, — осторожно ответил он, прикидывая, к чему этот вопрос. — Лишить меня шпор может только сюзерен, которому я присягал. То есть король. — Это хорошо, — Бычок тяжко вздохнул, помялся и продолжил: — Тогда скажи мне, как по-рыцарски ухаживать за баб... дамой? Как вот ты... с леди Мариан? — Кхм... — Робин кашлянул, ошарашенный уже трижды. Хотя кое-что радовало — судя по всему, проблема Бычка заключалась не в «не стоит», а в «не дают». По причине неправильного ухаживания, видимо. — Может, объяснишь поточнее, что хочешь знать? Мой опыт с леди Мариан... как бы сказать... не лучший пример для подражания. Кто хоть твоя дама? — Вдова пекаря Олдина. Помнишь, мы телегу вытаскивали на броде? Это ее была... Робин кивнул. Они с Туком, Джоном и Бычком в тот день подновляли ловушки неподалеку от Трента, услышали конское ржание, женский голос и поспешили к реке. К счастью, ничего страшного не произошло: при переправе колесо налетело на камень, сломалась ступица, и тяжелогруженая телега застряла. И хозяйку Робин запомнил. Ростом чуть не с него, светлая коса толщиной с запястье, россыпь веснушек на щеках, улыбчивые пухлые губы, а формы такие, что и у мертвого встанет. Она с легкостью успокоила перепуганных храпящих лошадей, а когда разбойники вытянули повозку, угостила их свежими лепешками и сидром. — Я как Милли тогда увидел, так и того... В город пошел, к ней в лавку, и она меня сразу вспомнила, — взгляд Бычка стал мечтательным, но тут же опять погрустнел. — Все было хорошо, а потом жена ювелира, чтоб у ее мужа яйца отсохли, дала Милли книгу. И теперь к ней просто так не подъедешь. Сказала, что если я хочу по-новому добиться ее бля... балго... Дьявол, язык сломаешь! Как же Милли говорила-то... — Благосклонности? — подсказал Робин, заподозривший, что в руки дамы сердца Бычка попал один из куртуазных романов, которые все чаще привозили из Прованса и Аквитании. — Да, склонности! — обрадованно закивал Бычок. — Милли столько всяких слов знает... Так вот, чтобы добиться ее склонности, мне нужно научиться ухаживать, как написано в этой книге, гори она в аду! Там про рыцарей и леди, и картинки есть, Милли мне показала. Цветы я уже приносил, три раза, — он принялся загибать пальцы. — Милли розовое масло любит, купил у аптекаря. В окно залез, пока ее не было, на подушке оставил. И стрелу, чтоб ясно было, кто тайный вж... выд... вдыхатель. Но дальше там сри... сре... — Бычок запнулся, явно стараясь припомнить очередное слово, потом махнул рукой. — Пение, будь оно неладно! Робин представил его под окном прекрасной пекарши и с трудом удержался от смеха. Пел Бычок так же, как и Маленький Джон, — ужасно, лютню отродясь в руки не брал, а уж куплеты, которые мог исполнить, для дамских ушей не годились совсем, даже если эта дама незнатного происхождения. Фанни, и та временами лупила его половником. — Я и подумал, вдруг ты знаешь, как без пения, — закончил Бычок совсем уныло. — Я б на Милли женился хоть сейчас, да куда ж... Прежде у меня дом был, земля. Но просто с ней быть, пока жив, и то... вот же дьяволова книга! — И снова все будет, — с нажимом сказал Робин. — И дом, и земля. И свадьба. Еще придешь к Туку детей крестить, а там и женить. Веселье как рукой сняло. Он ведь сам и думать не решался, чтобы сделать предложение Мариан. Пусть даже она отказала бы. А если нет — еще хуже. Быть невестой изгоя — мало что может быть ужасней для благородной леди. И тем более он не посмел бы увести ее с собой в лес. — Когда-нибудь, — Бычок улыбнулся, но так криво, как и Уилл, наверное, не смог бы. — Без пения... — начал Робин, которому пришла в голову неплохая идея, и тут в кустах зашуршало, затрещало и зачертыхалось. Подобраться к лагерю незамеченными люди шерифа не могли, но привычка постоянно быть настороже взяла свое: Робин схватился за меч, а Бычок, заслонив его собой, дернул из петли висящий у бедра топор. — Эй, охолоните, дети мои! — раздался возглас, и на поляну, путаясь в рясе, вывалился Тук. Затем, чертыхаясь и вытаскивая из бороды репьи, появился Маленький Джон. Следом из зарослей бесшумно выскользнул Азим. — Подслушивали, значит? — Робин прищурился. Догадаться, кто зачинщик, труда не составляло — Джон никогда не отличался терпением. Тук, конечно же, заметил, как тот среди бела дня куда-то крадется, и не совладал с любопытством, а прогонять его из засады было бы слишком громко. Но Азим! — Пока ты расхаживал, подобно застоявшемуся жеребцу, моего слуха достигло несколько слов, обеспокоивших меня, и я решил присмотреть за тобой, — с достоинством произнес мавр, заметив обращенный на него укоризненный взгляд. — Однако понял, что ничего плохого не случилось. И если бы эти двое не ломились из кустов, как благородные олени, я тоже не вышел бы. Джон буркнул что-то в бороду насчет оленей, но громко возмущаться не стал. Тук, сложив руки на объемистом пузе, придал лицу скорбное выражение. — Вот уж не сомневаюсь, — проворчал Робин. — А потом смотрел бы многозначительно, дожидаясь, когда устану думать, в чем дело, и приду с вопросами. — Я всегда рад поделиться с тобой своей мудростью, друг мой, — по губам Азима скользнула тонкая улыбка. — И с тобой, — он предусмотрительно положил ладонь Бычку на локоть, на случай, если потребуется удержать его на месте. Тот насупился и сейчас впрямь напоминал рассерженного быка, разве что не рыл землю копытом и не фыркал. — Мы случайно узнали о твоих страданиях, сын мой! — провозгласил Тук и выразительно пошевелил бровями. — И готовы предложить руку помощи. Джон, все еще воевавший с репьями, закивал. — Точнее, разум помощи, — поправил Азим и ободряюще похлопал Бычка по плечу. — Помочь другу завоевать любовь прекрасной женщины — деяние, достойное мужа, владеющего словом не хуже, чем клинком. Знай же, что на родине я славился искусством слагать касыды! — Чего? — пробасил Джон и поскреб в затылке. — Он сказал, что сочинит сирвенту или канцону, — пояснил Тук. — Вместо серенады. — Чего? — опять переспросил Джон. — Стихи, дубина, — Тук закатил глаза. — Но не те, что ты горланишь после пятой пинты. Бычок просиял. — Как раз это я и собирался предложить, когда вы сюда свалились, — усмехнулся Робин. — Правда, не знал, у кого просить помощи. Алан в Йорке, вернется дней через десять. А у меня с канцонами не очень-то. — Аллах привел на помощь меня. Два мудреца лучше одного! — веско произнес Азим, подняв палец. Взглянул на Тука и добавил: — Два с половиной.

***

Во избежание новых непредвиденных помех поляну решили сменить. Джон провел всех в самую глубину терново-бересклетовых и ежевичных зарослей, заверив, что уж туда никто не забредет. Место и впрямь оказалось потаенное, а судя по слабо примятой траве, наведывались сюда нечасто. Тук, заявив, что его мучают боли в спине, отвоевал себе наваленный под старой лещиной сухой лапник, остальные устроились прямо на земле, в тени — плотная листва служила неплохой защитой от летнего зноя. Обнадеженный Бычок заметно повеселел, и даже не полез в драку, когда выяснилось, какие у Джона были подозрения. — Опиши мне свою возлюбленную, — Азим извлек из-за пазухи пергамент и тряпицу, в которой оказалось несколько угольков. — Чтобы я мог достойно воспеть ее для тебя. — Милли очень красивая, — с готовностью ответил Бычок, обрисовав руками фигуру. Робин подумал, что это похоже на две поставленные друг на друга огромные тыквы, но счел за лучшее промолчать. — Добрая. И от нее всегда хорошо пахнет, хлебом и молоком. — Хлебом и молоком... — забормотал под нос Азим. — Молоком... Твой аромат халве подобен... Нет, не то. Расскажи подробнее. Вспомни, как ты ее впервые увидел? — Она стояла в воде по бедра... Ох, какие у нее бедра... — взгляд у Бычка стал как у кота в марте. — А между... Робин с Джоном одновременно похлопали его по спине, а Тук стукнул веткой по макушке, возвращая в реальность, и назидательно произнес: — Не отвлекайся, сын мой. И в субботу придешь на исповедь. — Значит, она стояла в воде, — напомнил Азим. — И что ты подумал? — Никогда не видел бабы красивее, — Бычок вздохнул. — Дамы, то есть. — Мы уже в воду полезли, а он все стоял и пялился на нее, — хохотнул Джон. — Кто ж не пялился бы на такое? — теперь уже Тук изобразил руками две тыквы и заработал от Бычка мрачный взгляд. — Я о том, сын мой, что твоя Милдред столь хороша, что ее красота сразила даже скромного служителя божьего. — С вами мы до завтра не закончим, — вмешался Робин. — Значит, так. Она высокая, чуть пониже меня. И такая... — он поднял руки, но тут же опустил, поняв, что собирается сделать. — Ладно, Бычок уже показал. Глаза темные, волосы светлые... — Друг мой, ты ведь не дерево описываешь, а совершенное творение Аллаха — женщину! — Азим постучал углем по пергаменту. — Вот какие у твоей леди волосы? — Как темный орех, а на солнце — как медь... Робин с тоской подумал, что готов отдать полжизни, лишь бы сейчас дотронуться до этих волос, и тут по макушке его стукнуло твердое. — Не отвлекайся! — Тук погрозил ему веткой. — Очень хорошо, — Азим кивнул. — А теперь — какие волосы у госпожи Милдред? — Как пшеница, — произнес вдруг Бычок. — Когда жать пора, и колос стоит тяжелый, зерна чуть не падают. И такие мягкие... А глаза — как темные сливы. — Вот это сказал, так сказал! — Джон уважительно посмотрел на него. Через какое-то время Азим, удовлетворившись полученными описаниями, велел всем помолчать, чтобы не спугнуть вдохновение, и заскрипел углем по пергаменту. — Итак, «Касыда о прекрасной Милдред», — закончив, он вытер испачканные пальцы о траву и продекламировал: — Глаза твои, дева, подобны глубинам морским, Волос тонкий шелк — солнце меркнет пред ним! Лебяжьего пуха нежней твои перси, Лишаюсь я чувств, безнадежною страстью томим! Бычок с ошалелым видом слушал и бормотал себе под нос, стараясь запомнить. — Что такое перси? — шепотом поинтересовался Джон. — Сиськи, — тоже шепотом ответил Тук. — Поэтически. Бычок попытался повторить касыду, но запутался и сник. Робин ободряюще похлопал его по плечу, припомнив, как в детстве сначала учился читать, а затем настал черед Святого Писания, законов и рыцарского кодекса. Пожалуй, для Бычка эти строки вполне сравнимы с талмудами, которые некогда заставляли будущего лорда Локсли содрогаться от одного взгляда на них. — А теперь твой черед, — сказал Азим, вставая. — Будешь читать вслух, пока наш влюбленный друг не выучит все до последнего слова. И он положил пергамент на колени Туку.