Море осколков (героическое фэнтези)

Как быстро летит луна! На неподвижных ветках Повисли капли дождя.

Босё

Два года подряд Слехт регулярно отправлял части своей наращённой биомассы в виде котов в поселки и города. Соседние и не очень. Сидел на рыночных площадях, в центре скоплений людей и их запахов, которые не переносил всеми нервными центрами и оставшимися сознаниями. Чувствовал себя особенно уязвимым, когда безволосые и волосатые лица вопили от восторга, если кем-то брошенный камень больно жалил его или выбивал глаз. Затаивался, воспринимал, анализировал и делал выводы. Некоторое время народ судачил об исчезновении охотников и Ребенка в лесу, но не долго. Расследование странным образом пустили на самотек, словно не хотели привлекать внимание к случившемуся. Слехта никто не искал, но он чувствовал, что в воздухе что-то угрожающе сгустилось, что их с Ребенком жизнь скоро изменится независимо от его сил и хотений. Чтобы как-то отсрочить это «скоро», Слехт задумался над тем, как перестроить пряничный домик во что-то более долгосрочное и полезное. Вложил в постройку несколько сознаний, но, кажется, перестарался. Или наоборот — что-то упустил. Дом зажил своей жизнью, которую Слехт не успевал контролировать. В подвале откуда-то появился лабиринт, заселил себя призрачными монстрами и големами. Големы расползлись по всему дому, носили воду, рубили дрова, таскали мешки, точили ножи и мечи, строили заборы и рвы. Те, кто больше всего нравились Ребенку, натирали в доме мебель лимоном и воском, учили Ребенка держать нож, вилы, топор, меч, срезали с наливных яблок кожуру серпантином и мыли Ребенку голову в бочке с дождевой водой — потому что Слехт на собственной шкуре понял, что нет ничего лучше морской пены, отстоявшейся на небесах. Слехт тоже вносил свою лепту: подкладывал листья боярышника Ребенку под подушку, чтобы дитя росло сильным и быстрым. Да еще добавлял траву «Иванов крест» в молоко, чтобы перенесенный Ребенком ужас не вязался к сердцу, а уходил в землю.

***

Время от времени Лабиринту становилось скучно и он зазывал Ребенка играть с ним в войну. Каждый раз, когда Ребенок проигрывал, Лабиринт в качестве извинения дарил что-нибудь. Подарил имя — Соголон. Слехт недоумевал: — Зачем тебе другое имя? «Ребенок» перестало нравиться? — Ребенок — хорошее имя, Слехт, но я выросла. Мне уже не пятнадцать лет. Новое имя — мост между людьми. Я хочу лечить их, а не уточек. Чем тебе не нравится? — Не мост тебе нужен, а рецепты снадобий и серьезное обучение, — поскребся Слехт мыслью в голове раньше Ребенка, теперь Соголон, затем уменьшился телом и свернулся калачиком у нее на коленях.

***

Когда солнце развернуло каждый буйный цветок в лесу, Слехт и Соголон принялись готовить новые настойки для продажи на городском рынке. Рано утром собирали голоса птиц, трескотню кузнечиков; вечером ловили шорохи, гул и шепот; выискивали черную траву ливакум. Настаивали собранное в разных пропорциях на слизи улиток, готовое разливали по бутылкам. Особенно часто готовили дорогое и востребованное снадобье для улучшения постельных помыслов в критических ситуациях: лисьи яички, настоянные на слезах кикимор, с добавлением вина из одуванчиков. Когда началась пора больших осенних рынков — Соголон и Слехт направились туда: предложить свои снадобья, узнать о новостях. На кота никто не обращал внимания, а вот на Соголон бросали липкие взгляды, которые мазали по нервным окончаниям Слехта. Соголон тоже чувствовала неприятное внимание, съеживалась над своим лотком, доставала смоченную водой тряпочку и старательно протирала руки и лицо, словно отмываясь. Когда у дальних россыпей заморских товаров забрезжили охотники, она прислонилась к закопченным камням какого-то дома, зажмурилась. Тихо, очень тихо попросила: «Помоги». И этого было достаточно. Та часть тела Слехта, которая отвечала за видимые формы, нырнула в подворотню, возникла оттуда высокой ростом и широкой плечами. Встала рядом с Соголон так близко, как только вообще можно встать, защищая от половины взглядов как минимум и отбивая всякую охоту крутить шашни. С этого дня Слехт позволял Ребенку лепить из себя такого двуногого, о котором она мечтает. Она придумывала ему внешность. Каждый раз новую. С длинными белыми волосами и шрамами, с длинными черными волосами и красивым разлетом плеч, с огненными волосами и соблазнительной улыбкой. Он всегда должен был быть высоким, стройным и широким в спине, таким, чтобы три ее ладони умещались между лопатками. Слехту эти формы не нравилась, но в них его все больше и больше затягивали обстоятельства. Соголон была не виновата, что лечение недугов и в Королевстве, и в Империи принимали за вид колдовства. Была не виновата, что умела лечить и что лечение это для нее было физической потребностью — как для Слехта восстановление своих утраченных центров воли. Была не виновата в том, что не могла отказать, когда к ней посылали из какого-нибудь бедного дома. Или богатого. Была не виновата, что заболевал человек и к нему надо было спешить открыто, днем, перед всем городом. Потому что до ночи человек мог и умереть. Она всегда спешила на помощь, и двуногая рыжеволосая форма Слехта ее всегда сопровождала. Яркий цвет волос будоражил воображение жителей северных лесов мечтами о далеком Внешнем море и отвлекал их внимание от золотых волос Ребенка. Насыщенный оливковый цвет кожи соблазнял, а темные смеющиеся глаза внушали доверие. Благодаря этой форме на Ребенка больше не смотрели как на ведьму, а через несколько оборотов так вообще привыкли. Слехт и Соголон тоже привыкли к соседям. Как-то незаметно начали им доверять.

***

Но сбор трав и изучение новых рецептов не были единственными занятиями Соголон в ожидании рыночных дней. Каждый вечер она отправлялась тренироваться в Лабиринт. Лабиринт был с характером и то радовался ей, выращивая в сырых углах нежные, как уши младенца, грибы, то ревновал и вредничал. Когда Лабиринт был в хорошем настроении, то превращал некоторые камни в бронзовые зеркала, в которых Соголон могла менять свой облик. «Как Слехт», — думала она, вертясь перед отражающими пластинами то в форме юноши, то в форме девушки. Один раз ей даже удалось вынести ложный облик за стены Лабиринта. К следующей осени она приходила на рынок то дамой в возрасте, каковой ей и полагалась быть в глазах людей, то юной девушкой, которую люди принимали за дочь врачевательницы. Так она уравновешивала привычное невероятным и не вызывала подозрений. Слехт вроде бы радовался успехам Соголон в трансформации: никакой шпион, ни королевский, ни имперский, не смогли бы теперь взять ее след. Только он сам мог осознать невидимую для человека наждачную шероховатость иллюзии. Но… было одно «но». При трансформации звуки души его Ребенка становились не такими аппетитными, теряли привычный Слехту свет и вкус. Насыщенный эмоциями взгляд тоже изменялся. Отчего-то это делало Слехту нестерпимо больно. Он и не знал, что чужая трансформация тела могла причинить столько переживаний его… сердцу? Или чему-то другому, что образовалось само собой, без его ведома. От этой щемящий непонятной боли все его сознания замедлялись, нервные узлы теряли координацию и беспорядочно пронизывали тело волнами паники. Соголон каким-то образом безошибочно чувствовала это его состояние, брала на руки и гладила. Химия, возникающая между ними при телесном контакте, успокаивала. Слехт млел. Хвост, в который он поместил без малого три сознания, перекачивал удовольствие от поглаживаний во все нервные узлы, троился, гладил Соголон в ответ. В такие моменты Слехт особенно хорошо понимал, как физическая близость связывает людей — сочетанием взаимного удовольствия и стыда. Разочаровывался, когда чары телесного контакта рассеивались.

***

Иногда Слехт отлучался в другие города. Когда это происходило, Соголон много времени проводила в Лабиринте. Нрав Лабиринта со временем только ухудшился, и за каждый раз, когда ему казалось, что Соголон действует нерасторопно, он забирал у нее что-то в качестве наказания. Ноготь за ошибку в стойке с небольшим складным мечом, немного крови за неловкость в подкате, немного пигмента из волос за неумение уворачиваться от удара сверху. Слехт считал обмен справедливым, до одного памятного вечера. — Что сегодня на ужин? — спросил Слехт, — а Соголон не помнила, потому что за умение делать «легкие шаги» во время ближнего боя Лабиринт забрал у нее немного памяти. Слехт запретил Ребенку спускаться в Лабиринт. Соголон послушалась, но теперь раз или два в месяц стала приводить в дом пациентов: то подстреленного на охоте мальчишку, то заблудившуюся бабу, которую непогода, плохое питание и побои лишили запаса сил. Слехт ничего не говорил, но после ухода людей завешивал путь к дому дождем и моросью, путал тропинки и скрывал запахи души Соголон. Но разве это могло помочь? Соголон притягивала людей и неприятности. Особенно молодых знатных людей и смертельные неприятности. Так она однажды притянула к дому братьев: скуластое лицо старшего будто было сделано специально, чтобы устрашать и наказывать, младший же был похож на ангела, какими их рисовали на иконостасах еще в те времена, когда Империя и Королевство жили мирно. — Королевичи, — небрежно подумала для Слехта Соголон, — повадились охотиться на наших волков, пришлось вмешаться. Хочу познакомить их с Лабиринтом, чтобы они хотя бы стрелять научились. — Зачем ты их привела? — ворчливо спросил Слехт и принял форму пожилого травника, чтобы соответствовать и не пугать глупых мальчишек, от которых пахнет романами и рыцарством. — Ты мне запрещаешь вниз спускаться, вот эти двое меня там заменят. — Как дети малые, — покачал головой Слехт и открыл бочку бражки.

***

Братья — суровый Меруций и смешливый Алики — стали наведываться все чаще; к зиме Слехт уже не мог с точностью сказать, приходят братцы ради Ребенка или ради Лабиринта. А летом вслед за королевичами пришло нечто в виде человека с арбалетом и желтой тварью на плече. Слехт, несмотря на все свои отточенные техники, не смог ощутить его приближения, потому что человеческий сигнал этого «Нечто» был исключительно злым, слабым и неясным. Нечто выпустило стрелу в Алики. Тварь на его плече включила внутри себя незнакомые для Слехта процессы, похожие на кипение золота в огне, взлетела и набросилась на Меруция. Братья вовремя подняли мечи — тренировки с Лабиринтом их кое-чему научили, — и это дало Слехту несколько мгновений для реагирования. Он перекинулся из травника в кота, затаился в облике, который легко было принимать за что-то банальное, и приложил все усилия, чтобы Нечто не распознало за обликом его истинную форму. Клетки Слехта артачились, выбрасывали химические сигналы в мозг, просились в бой, но Слехт их сдерживал: Нечто не должно узнать о том, что скрывается за наращённой на нервные узлы биомассой, какие там таятся кладези информации и технологии. С Соголон, сегодня молодой девушкой, было сложнее, чем с клетками. Слехт держал ее за запястье хвостом и шептал в ее голове: затаись, затаись, затаись. Но эмоции Ребенка были слишком неуравновешенны, чтобы позволить затаиться. Когда голова, снесенная с плеч Алики острыми как меч жвалами желтой твари, покатилась по тропинке к порогу — Соголон попыталась вырваться от Слехта. Когда Меруций не успел отбить стрелу, и та пробила его легкий доспех и сердце, Соголон зашептала и замедлила время, чтобы, если получится, вылечить позже. Нечто повернуло голову, и в его глазах заколебались отражения солнца и сада, и шепота Соголон. Слехт тут же сотворил завесу из поднятой пыли и вырванных трав, спрятал себя и Ребенка в пылинках и преломлениях, надеясь, что Нечто, которое он уже окрестил «Злом» не успело хорошенько разглядеть случайных свидетелей расправы. «Зло тоже нездешнее, как я», — пронеслось в шести сознаниях Слехта волной ненависти, а три других сознания хладнокровно сделали выводы: то, что пришло за королевичами, пришло, чтобы подчинять и править, чтобы посадить на трон нового правителя, потому что старый, очевидно, проявил неповиновение. Это было логично, именно так в этом мире работала власть. Когда Зло закончило свою кровавую работу, оно послало желтую тварь к завесе, проверить, сможет ли та ее преодолеть. Не смогла. Тогда Зло бросило последний взгляд в сторону Ребенка и отступило.

***

Прошло много часов, прежде чем Слехт наконец решился снять защиту. Соголон бросилась к Меруцию, потом к Алики. Но королевичей было уже не спасти — от них осталась одна смерть и последние обрывки духа, которые еще липли к неостывшим телам. Слехт слышал эхо их прощальной песни. Чтобы хоть как-то утешить Ребенка, он сшил две смерти в одну, добавил к обрывкам духа свое самое ленивое сознание, чтобы получить что-то новое, и пустил получившееся Ветром в Лабиринт: пусть то, что осталось от этой печальной истории, найдет свою дорогу между любовью и местью. Разрешил Соголон спуститься следом. На следующий день Слехт вместе с Соголон посадил на месте пролития крови розмарин, который скрывает время, и белый вереск, который запутывает память. Потом создал Темноземье и тишину внутри него. Такую, чтобы помогла Соголон спокойно заснуть на сто лет, такую, чтобы защищала Ребенка от нападений враждебной силы, более сложной, чем Слехт.

***

Сто следующих оборотов были для Слехта очень тяжелыми. Зимний королевский Дворец был заменен Летним, старая династия — новой: Оми-Кси-Друфин Азати, бывший дуэльщик и побратим монарха, стал Друфином Первым. Однако Зло никуда не исчезло. Каждую секунду Слехт чувствовал его ненависть, как вкус гнили у себя во рту. И каждая такая секунда резала Слехта ножом, но он не сдавался: поддерживал Темноземье, позволял ему разрастаться. Нес вахту вокруг спящей в доме Соголон. Мысленно говорил Ребенку: «Никто больше не сделает с тобой плохого. Никогда, никогда. Я обещаю». И сам себе дивился. В других мирах и в других измерениях он сражался за вознаграждение, за технологии, за знания, но ни разу не рисковал собой за жар щек, за двенадцать пар тонких ребер, за пушок вдоль спины, за дымок души, за глуховатый голос. Время от времени Слехт спускался в Лабиринт. Тот продолжал жить своей жизнью, но с потолочного свода у него теперь смотрела огромная Луна, выбитая на темном камне неизвестной силой. Ветер носился то по Лабиринту, то где-то в подвалах Зимнего замка, носил туда-сюда воспоминания о двух своих прошлых жизнях и смертях как старый монарший плащ, слишком потертый, чтобы согреть, слишком дорогой сердцу, чтобы выбросить. Время от времени, устав, Ветер устраивался подышать под Луной. Его дыхание навевало особую дрему, которая заставляла лежащую в кровати Соголон блуждать в лесу сновидений, где она встречала странного призрака, похожего одновременно и на Алики, и на Меруция, а еще встречала Зло. Во лбу у встречного была прореха, на руках — по шесть пальцев, и рук было четыре.

***

Когда весна раскрасила лес во всевозможные цвета и надорвала каждую почку, Соголон пробудилась, и хлопот у Слехта прибавилось. Лабиринт заигрался с Ветром и больше в обучении Соголон прятаться и менять облик от него не было никакого проку. Слехту все приходилось делать самому. Он показал Соголон, как менять телесную точку сборки, как делать себе сиюминутное лицо таким, каким его хотят видеть люди на рынке или солдаты на воротах: то лоб высокий и округлый, то нависает над глазами так низко, что скрывает глаза в тенях. То губы узкие, то ощущаются толщиной в палец, когда она натирает их красной пылью. То мальчишеские короткие волосы, то убор из черных кос. У нее отлично получалось, только резные ноздри и изящный росчерк губ оставались неизменными. Но кто на это обращает внимание? Год они ходили по ярмаркам, готовые в любой момент оказать сопротивление и сбежать. Но все вокруг было спокойно, и Слехт расслабился, перестал рассылать части биомассы на разведку, сосредоточил ресурсы в себе. Занялся исследованиями. Нашел нечто новое во взаимоотношении стихий и материй. С этого момента надежда покинуть эту планету, теперь вместе с Соголон, возродилась в нем с новой силой. Оставалось только систематизировать найденное, когда их застали врасплох. Наверняка в благодарность за лечение кто-то местный донес на них магистрату. А тот отправил сообщение выше. Слехт и хотел бы рассердиться, да не на кого было. Когда пришли солдаты, он был наверху. Когда сбежал на шести лапах вниз, его Ребенок, его безупречный прекрасный ребенок лежал на полу. Подол был вздернут, но недостаточно высоко, так что Соголон сохраняла некоторое подобие приличия. Но жизнь и душа медленно покидали ее, хотя огонь в очаге делал неподвижное, истекающее кровью тело неправдоподобно подвижным и невредимым. Над Ребенком стоял белолицый рыхловатый военный, судя по нашивкам — капитан. Смотрел внимательно на лицо и на порезы от заостренных сабель. И на глубокую рану, которая шла от запястья почти до локтя, на ткань платья, которая была разодрана все теми же лезвиями сабель. Минуты уходили, а Слехт ничего не мог поделать. Страшная чужая сила держала его на расстоянии вытянутой руки от Ребенка, дразня и издеваясь. У Слехта возникло ощущение дезориентации, словно он сорвался в пропасть, которая медленно расширялась. Почувствовал, как пронзительный вопль поднимается из глубины горла, но не издал ни звука. — Колдунья, — сказал не тот, что рыхлый с нашивками, но другой, в неприметной штатской одежде, выбритый и тщедушный. — Нелюди должны защищать людей. Если хочешь спастись, стань под флаги Короля Друфина Первого, запишись в отряд Призванных. — Нет, — тихо выдохнула Соголон, а Слехт почувствовал себя странно. Слово «трус» пришло ему на ум. Если бы обратились с таким предложением к нему — он бы согласился. Согласился на все, лишь бы выжить и не открыть свою суть. Пусть бы считали его магическим зверем. Одним из редких, но многих. А вот его Ребенок не согласился: преподал ему неожиданный урок и поставил перед выбором, который он никак не решался сделать. Думал: «Есть ли честь вступить в схватку с тем, кто тебя победит? Кто ударит в твои слабые места?» — и не знал ответа. — Пеняй на себя, — сказал тщедушный человек, подал знак, и все солдаты вышли из дома, закрыли дверь и окна. Подожгли. Не просто огнем, а чем-то заговоренным, чем-то, против чего вся защита Слехта стала бесполезна. Дом вспыхнул, и пламя принялось поглощать камни, дерево, ткани, травы. Должно было вот-вот поглотить Соголон. Слехт дотянулся той своей частью, что меняла строение здешней материи, до горячих камней и до гудящего пламени, поглотил бешено бьющую из них силу, преобразовал. Теперь посередь пожарища появился небольшой купол, защищающий Соголон. Правда, защита долго выдержать не могла. Слехт потратил еще часть своей биомассы на то, чтобы преобразовать пол в лестницу, которая вела прямо в Лабиринт. Стащил бесчувственное тело Ребенка вместе с собой под землю. В Лабиринт. Когда позвал Соголон по имени, она не ответила, словно ее душа была уже на полпути в пустоту. Чтобы ее вернуть, Слехт должен был соединить биомассы. Он не знал, согласилась бы Ребенок на это. И не мог ее спросить. Принял решение сам. Наложил хвосты на ее голову, грудь, пустил частички себя внутрь; бесцветные, невидимые глазу щупы побежали по телу Соголон, меняя ее, адаптируя. Призывая ее душу обратно в тело. — Соголон, — позвал Слехт снова. Его голос казался ему далеким, словно он кричал над тем дымящимся кратером, в котором сгорела часть его самого и все его надежды на возвращение из этого мира. Что дальше? Слехт растратил еще одну часть биомассы на то, чтобы сотворить воду и новые мази. Охладил землю, наложил снадобья и стал терпеливо ждать в углу Лабиринта, когда Ребенок оклемается. Через некоторое время снова позвал: — Ты слышишь меня, Ребенок? Она медленно открыла глаза. В них он прочитал странное выражение. Он так и не понял его значения. Потом она улыбнулась, прощая его за то, что он не сдержал обещания, что не защитил ее. Призвала: — Слехт! Он хотел бы подойти к ней принцем с длинными волосами и длинными тонкими бесполезными ногами, похожими на перевернутые ноги кузнечика, с прямой спиной, и красивым разлетом плеч. Но сил хватило только на то, чтобы принять старую форму кота. Он приковылял, заваливаясь на один бок, потому что вместо четырех лап успел отрастить только три и за собой он тащил вместо плаща шесть хвостов, которыми стягивал Ребенка в лабиринт. Два из этих хвостов по пути осыпались пеплом (Слехт не был уверен, что выживут остальные). У него еще хватило сил слизнуть пепел и слезы с лица Соголон. Хватило сил, чтобы понять, что ее слезы опять пахли сильно, как тогда, когда Соголон была совсем маленькой девочкой. Соголон прижала его к себе, и слезы обрели для Слехта не только запах, но и смысл. Он захотел сказать Ребенку что-нибудь ободряющее, но та часть его, что занималась словотворчеством, пока не восстановилась и требовала слишком много энергии на себя. У Слехта не было этой энергии. Тогда он просто издал примитивные звуки радости, которые Лабиринт усилил, а Ветер донес до самых дальних уголков. — Ветер! — выдохнули вместе Слехт и Соголон. Вместо ответа нашли на полу три камешка — послание то ли от Ветра, то ли от случая. Соголон подняла их, погладила и разжала пальцы. Камешки упали из рук мимолетным рисунком — предсказанием. Соголон повела рукой, и ближайшее будущее развернулось живой картиной на стене Лабиринта. В нем тщедушный хлыщ протягивал Соголон, у которой руки были связаны за спиной, договор: — Если не хочешь, чтобы от твоего фамильяра остались только усы да хвост — подпиши! — Я не чувствую рук. Как я могу поставить подпись? Хлыщ в ответ моментально рубанул саблей, и ухо, то самое, куда Слехт третьего дня перебросил все воспоминания о своих путешествиях в бесконечных мирах, упало на землю. Хлыщ ловко развязал свои штаны и помочился на него. Видение будущего исчезло, а на лице Соголон появился ее настоящий возраст, показались морщинки тревоги, как нити ветхой ткани, и пропали, когда она взяла эмоции под контроль: — Нам придется подписать договор, или они все про тебя узнают, — подумала Соголон в голове Слехта. — Не придется. Это случайный жест. Хлыщ просто удачлив. Для меня такое поведение двуногих не новость. Никогда не видел ни от одной их расы ничего хорошего. — Может быть, но для нас это ничего не меняет. Они не отстанут. А мы не в силах противостоять. Слехт понимал, что Ребенок права, и переживал что-то похожее на поражение. Этот мир снова напал на него без предупреждения, руками дураков и насильников, потребовал подчинения какому-то договору и хотел поработить. — Мы сделаем это, — снова заговорила Ребенок. — Но мы отомстим. Слехт кивнул, и вместо улыбки у него появился шакалий оскал, а вместо глаз щели, в которых бурлило зеленое-красное варево. «Наверно из такого делает Бог на небе самые красивые звезды», — подумала в этот момент Соголон.

***

В Палате де Жестьон довольный собой тощий хлыщ, не подозревающий, что уже не жилец, расстелил перед Соголон и Слехтом договор Призыва на службу. Бессрочный. Действующий на всей территории Королевства и «союзных» государств. Такие предлагали нежити и прочей преступной шушере. Хлыщ протянул Соголон чернильное перо: — Мне сказали, что ты читать умеешь. Почитай, если времени не жалко. Можем даже пообсуждать. Но смотри, как бы кровь твоей редкой зверушки вся не вытекла, потому что пока ты будешь читать, я могу отрезать ей, скажем, ухо. Соголон поставила свою подпись не читая. В тот самый момент, когда хлыщ наклонился к бумаге, чтобы заверить подпись, и его глаза стали на одном уровне с глазами Слехта, тот зацепил сознание двуногого, зафиксировал себя в нем. Потянул сытные мысли, приправленные тщеславием. Не все сразу. Все сразу было нельзя, иначе другие заметят неладное и не дадут прикончить гаденыша. Съел ровно две трети. Хлыщ начнет чахнуть через неделю, через год его уже не станет. Маленькая месть. Все, что пока он может сделать. По-настоящему сочтется позже.

***

Они вернулись домой. Последний раз. Только чтобы попрощаться с Лабиринтом и Ветром. Только чтобы последний раз вдохнуть пряный запах этого места, последний раз посмотреть на серпантин нарисованной Луны. Под ней Слехт и принял окончательное решение: заставить систему Призванных работать по-другому. Зло само указало ему путь к сопротивлению, и он был намерен пройти его до конца. Вместе c Соголон. Королевство хочет, чтобы он воевал за него с Империей. Он повоюет. До тех пор, пока все королевские прихвостни, все они, все до последнего не погибнут в сражениях за никчёмные ресурсы и никчёмную территорию.