Море осколков (героическое фэнтези)

Желание ненавидеть и желание любить в голове одного цвета.

Трудно одно от другого отделить.

Дверь к ненависти открываешь, а попадаешь в любовь.

Марлон Брандо

Оми чувствовал, как воздух крепко держит его, и боялся высоты. Чувствовал, как яд проникает в его кровь, поднимает температуру, жжет внутренности, и боялся умереть. (всегда таким был — трусливым, слабым, убегающим), но через некоторое время бояться стало скучно. Оми открыл один глаз, потом второй. Посмотрел на тьму над собой. (Она была похожа на пропасть). Зажмурился, подышал, снова открыл глаза. На этот раз посмотрел вниз (Пропасть под ним была похожа на тьму), и его затошнило, но Оми справился и за стуком сердца нашел один единственный вопрос, который решился задать Ветру: — Я умру? — Я не для того спасал тебя от твари, Каныси и ножа, чтобы дать сгинуть, — мысленно прикоснулся к нему Ветер. Оми приободрился. Задал следующий вопрос. Тоже важный. — Почему ты спас меня? Новое прикосновение Ветра к разуму Оми было сделано с большой осторожностью и большой любовью: — Когда-то давно так случилось, что я был королевичем, вернее, двумя. И был убит, тем же врагом, что сжег Летний дворец твоего отца. Магический зверь по имени Слехт не дал мне уйти за последнюю дверь, сплел меня с этим миром многими нитями и дал мне новую жизнь. Я стал Ветром. Мог улететь далеко-далеко. И улетал. Но меня всегда тянуло назад, туда, где я провел детство и юность. Я часто навещал Летний и Зимний дворцы, которые когда-то принадлежали моей семье, наблюдал за тем, как правит Оми-Кси-Друфин Азати, — ты ведь знаешь, что назван в его честь? — возвышенный над народом убийцей. Возненавидел и его наследника, и наследника его наследника. Научился быть самодостаточным в своей ненависти. И так длилось веками. А потом появился ты. Я видел тебя в пеленках, в компрессах, в болячках, голым. Я наблюдал, как напрягаются и расслабляются твои мышцы, как дрожит тело от усталости после тренировок по фехтованию, по верховой езде, как колотится твое сердце и сбивается дыхание, — Ветер сдул жар яда с лица Оми, и на него мягко и ласково повеяло теплом и летом, и мятной травой, и тиной с дальней реки детства. — С каждым годом я узнавал тебя лучше и лучше, подходил к тебе ближе и ближе, чтобы напитывать свою ненависть. А потом в подвале ты приложил к губам нашу с братом свистульку, решив, что она зачарована, и это все изменило. В тот миг против моего желания ты стал не просто человеком, которого я узнал лучше всего — стал моим близким человеком. Возможно, потому что я увидел в тебе себя прежнего. Я часто навещал тебя в бегах. Не знал ни твоих мыслей, ни твоих чувств, но мог догадаться по твоему тусклому, стеклянному, устремленному вниз взгляду, что ты потерял всякую надежду на будущее. Ты скрывал от всех свою боль, но я слышал, как ты плачешь в одиночестве, снимая дырявые башмаки после перехода через очередную гору и опуская в ручей ступни покрытые кровью и волдырями. Слышал, как ты задерживаешь дыхание, когда что-то задевало твое травмированное плечо; замечал недовольный изгиб рта, когда кто-то рассказывал новости о твоем прежнем доме. Вспышка краски на лице, когда на рынке кто-то продавал редкий предмет, в прошлом принадлежащий твоей семье, тоже говорили мне о многом. Наверное именно тогда у меня зародилось желание привязанности, в котором я отказывал себе все эти столетия. Но разве можно привязать человека к Ветру? Для привязанности Ветер должен стать чем-то большим. Я улетел к Слехту, чтобы он научил меня меняться. Но Слехт был слишком занят тем, что убегал Велимира Первого. У него не было времени учить. Тогда я отправился к его сыну Лабиринту. Тот принялся помогать мне с радостью, но потребовал, чтобы я проводил в его стенах все время. Сначала это было легко, но потом я все больше и больше беспокоился. Все ли у тебя хорошо? Не нашла ли тебя Канысь? Не свалила ли тебя неизлечимая болезнь? Вчера я покинул Лабиринт и полетел к тебе назад. И увидел в твоей комнате Канысь и ее тварь. А потом ты прыгнул в мои объятия, и я сумел удержать тебя. Может быть, потому что все-таки чему-то научился у Лабиринта. А, может быть, потому, что у меня просто не было выбора. «Кто может быть этот Слехт?» — думал тем временем Оми, у которого в дополнении к жару начинался бред. Представил Слехта богом, который живет на горе и имеет множество внебрачных детей Лабиринтов, потом представил Слехта богом, который не имеет ни имени, ни формы и проклинает своих детей до седьмого колена, представил Слехта богом, пожирающим детей, потом богом, насылающим потоп на своих детей… Ветер прервал его бредовые измышления еще одним мысленным прикосновением: — Скоро будем на месте, скоро тебе будет легче. Даже если у Слехта не будет времени, всегда есть еще Соголон.

***

Когда день разалелся, Ветер приземлил Оми на пляже у закопченного камня с вырезанными на нем драконами и фениксами. Вдоль пляжа тянулось настоящее кладбище: остатки бревен, сломанные мачты и весла, даже изогнутый старый киль с обломками шпангоутов — ни дать ни взять скелет корабля. Вокруг камня сидели усталые, израненные, суровые представители разных рас и культур. Только один из них повернул голову в строну упавшего с неба Оми. Оми встретился с ним взглядом, и оказалось, что это женщина в ожерелье из черных, синих и красных бусин, с глубоко вырезными ноздрями и изящным росчерком пухлых губ. Она улыбнулась, но не Оми, а кому-то за его спиной. — Кого ты к нам притащил? — раздался низкий, слишком низкий голос у Оми за спиной. Оми ужаснулся про себя, очень захотел броситься бежать куда глаза глядят, только бы подальше от этого голоса, но вместо этого храбро обернулся. Рядом с ним не было никого, кроме невероятно большого и невероятно уютного кота. — Это — Оми, — зашуршал Ветер песком под лапами кота, поиграл кисточками на ушах. — Сбежавший королевич Азати. Его отравили слюной манагола. Что-то прозрачное, но имеющее форму, как будто человеческую, только незаконченную или постоянно меняющуюся, тронуло ожерелье на шее женщины: — Соголон, — по песку заметались маленькие вихри и захрустели словами, а в тяжелом от мороси морском воздухе возникло два наложенных один на другой призрака. — Ради тебя я однажды умер. Прошу, не дай ему умереть. Кот лениво потянулся, зевнул и вдруг на глазах Оми начал спонтанно лепить из себя нечто новое. Менял форму, словно рассказывая историю об упавшей звезде, о волке и ребенке, о доме и коте, о девушке и лабиринте, о Зле и мести. Оми осел на песок, решив, что у него начались галлюцинации. Почувствовал историю Слехта вкусом имбирных пряников во рту — яд уже проник в кровь и, кажется, слишком поздно его спасать. Слехт прекратил меняться и принял форму высокого человека с сильным телом и лицом, похожим на заржавелый капкан. Лязгнул: — Когда это случилось? — Шесть часов назад. Я торопился как мог. Оми почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, но в этот момент на его губы легла тряпочка с вышитой руной Fehu, смоченная, судя по резкому запаху, в отваре из травы элдербери. И руна, и трава понемногу очищали кровь, и вкус имбирных пряников пропал изо рта. Голова прояснилась. Кто-то бородатый, с глубоким ожогом от железного обруча на лбу, дал ему попить, сказал: — Добро пожаловать в отряд Призванных, королевич. Не успел Оми робко улыбнуться и перевести дух, — спасен! — как пространство вокруг натянулось от напряжения и из-за прибрежных скал вышел огромный человек, корявый, косолапый как медведь. Он нес в руках что-то тяжелое. Другого человека. По изменившимся в изумлении лицам Оми понял, что этого человека тут не ждали. По тому, как вскочила со своего места Соголон, всплеснула руками и побежала к себе в палатку, как засуетились все вокруг, как уголки глаз Слехта покрылись сеткой приятных морщинок, словно бы трещинки пошли по закаленной стали, Оми догадался, что пришли любимые люди. — Кристофер и Айван, — проскрипели песчинки, собранные Ветром в маленький ураган.

***

Уже через час рядом с закопченным камнем с драконами и фениксами стояла новая палатка. В ней Соголон поила Кристофера чаем из бузины, который успокаивал сердце. В палатке пахло войной, и розовым маслом, и потом, задохнувшимся в полотне кожаных одежд, словно в жарком шкафу. Губка Оминых легких вбирала эти запахи, запоминая, а сам Оми смотрел на Айвана — с кожей цвета мертвых ракушек, он сжался на лежанке, словно кулак бойца. Глаза под веками светились тускло-красным, сознание блуждало где-то под потолком, на привязи голоса Слехта, который без устали бубнил неразборчиво, держа безвольную руку Айвана в своей — нечеловеческой. — Дина и Нина? — спросила Соголон. — Не вернутся, — откликнулся Кристофер. — На Айване нет ранений. Но и нет сил жить, — заметила Соголон. — Он применил кровавую магию против родной крови. «Кто же такое выдержит?» — подумал Оми. Слехт пристально посмотрел на Кристофера, словно советуясь: — Внутри у Айвана связывающее вас слово, и призывная магия — почти проклятье, и нехватка крови, и запредельная усталость. Если я изменю его, он поправится, но перестанет быть человеком. Ты же знаешь, человеческого в нем и так было немного. Кристофер отрицательно замотал головой: — Такое выздоровление не сделает его счастливым. Ни его, ни меня. — Тогда подождем следующего утра. Будем надеяться, что настойка Соголон вернет ему силы. В Оми, который чувствовал себя теперь вполне сносно, спрятал в карман портков тряпочку с руной, в том же кармане нащупал синий пузырек. Подумал, что настойка в пузырьке — надежное средство и может помочь. Посмотрел на хлопочущую Соголон, на суровое лицо Кристофера и решил, что не стоит вмешиваться — он здесь чужой. Сел в ногах топчана и, покачиваясь из стороны в сторону, слушал, как Ветер ритмом неспешных ударов деревянных ложек о котелок пересказывает ему историю двух фамильяров Слехта. Под этот перестук красный свет, выходящий из-под ресниц Айвана, померк. Может быть, настойка Соголон лучше изобретения Оми?

***

Когда дыхание Айвона стало ровным, а тело расслабилось, Призванные один за другим вышли из палатки и собрались у камня, изрезанного изображениями драконов и фениксов. Он больше не выглядел закопченным, но красным, разогретым изнутри магией, на нем щеголь, которого называли Следопытом, готовил сосиски и рыбу. — Ну а теперь ты, королевич. Рассказывай свою историю, — сказал толстый мужик с добрым лицом, которого кликали Водяным. Оми растерялся. Что он скажет? С чего начнет? Чем закончит? Он так долго ни с кем не разговаривал по душам (потому что уж если самый верный советник предал его отца и мать, то чего ждать от случайного человека), что потерял дар речи. Ветер пришел на помощь. Загудел огнем, подсказывая откровенные слова, чтобы рассказать Призванным о том, как Оми начал убегать, прятаться, стал носить вместо своего имени шрамы и травы, как стал учиться у травников делать настойки и отказался от своего языка, титула, от друзей и привязанностей. Пока Оми говорил, Ветер носился вокруг, приводя в движение все, к чему прикасался, словно сопереживая. Мир вокруг погружался в ночь, а Оми все рассказывал, и страх преследовал его, как отвратительный запах, и окрашивал все его воспоминания о родителях, детстве, сестрах, затуманивая представление о том, кем он был и кем стал. Под конец долгого рассказа страх превратился в мгновенную вспышку ярости, обжег Оми изнутри. Ветер ворвался в него, вырвал эту вспышку, отбросил в сторону. И тогда Оми, наконец, заплакал.

***

Под утро, когда все разошлись по палаткам, Ветер притих, превратил жесткий холодный песок у линии прибоя в облачную кровать. Оми свернулся на ней калачиком, слушая волны. Ветер прошептал: «Поспи немного», — и Оми понял, что это добрый совет. Закрыл глаза, увидел сон полный воздуха и солнца. В этом сне кто-то тронул струну арфы, издав звук, который Оми едва слышал. Потом границы сна раздвинулись, как раздуваемые ветром занавески, и звук превратился в слова. Слова эти выдули из Оми тьму, а из его жизни несчастья. Оми заулыбался, но когда проснулся — только ощущение легкости с ним и осталось. Да еще ощущение, что здесь, на этом пляже, у кладбища кораблей, собрались не просто Призванные, но братья. И Оми стал их частью. Оми полежал, обдумывая это ощущение. Спросил себя, как можно все потерять за одну ночь? И как можно за одну ночь все приобрести? Что за странная у него судьба! Не найдя ответа, поднялся и увидел Кристофера. Тот сидел на киле погибшего корабля, далеко выходящем в море. Плевал в воду и ловил барракуд на хилую леску. Оми молча присел рядом и стал смотреть, как сначала одна, потом другая, а потом и третья акулка перегрызли леску и ушли на глубину. Кристофера это явно не расстроило, а вот Оми удивился: — Ты не умеешь рыбачить? Кристофер ответил, как Оми сначала показалось, невпопад: — Соголон всегда говорила, волшба тем сильнее, чем больше боли ты сможешь выдержать. И она, и Айван выдержали столько боли, но пока волшба не помогает. И море не помогает. И настойка. Соголон сказала, что, если Айван не придет в себя через десять барракуд — придется отпустить его в мир мертвых. — У меня есть кое-что, — сказал Оми, нащупывая пузырек, — Разрешишь попробовать, прежде чем отпустить твоего Айвана? Кристофер встрепенулся. Недоверчиво глянул на Оми. Раз. Другой. А потом бросил леску в море: — Тогда не будем ждать десятой барракуды. Пошли сейчас, а то каждая секунда ожидания режет меня словно ножом.

***

В палатке Айвана Оми достал из кармана тяжелую склянку с синей травой ливидуза, которая росла только из мертвых и которую он выкопал в прошлом мае и настоял на ночной воде. Все это он приготовил по просьбе одного богатого купца, но тот умер быстрее, чем Оми принес лекарство. С тех пор хранил флакон как талисман на удачу и никогда с ним не расставался. Склянка превратилась в его единственное сокровище. И вот оно капля за каплей закапало на губы Айвана. Кристофер заорал прямо Оми в ухо, когда к обеду Айван открыл глаза, и были они такими же синими, как трава ливидуза. А когда плотно сжатые губы Айвана шевельнулись в подобии улыбки, лицо Кристофера озарилось такой радостью, при которой, наверное, можно читать книги. Оми понял, что больше в нем тут не нуждаются, кивнул Кристоферу и Соголон, вышел к Ветру на свежий воздух. Через три дня Айван уже балагурил у горячего камня вечером и улыбался широко и щедро. А про то, как он себя чувствует, никто не спрашивал. Может быть, потому что на его лице все большими буквами было написано, а может быть, потому что всем, кроме Кристофера, немножко неловко было за эту надпись заглянуть. А сам Кристофер стал казаться намного старше, тревога за Айвана так и осталась с ним в уголках поблекших глаз.

***

Оми остался жить с Призванными, и жизнь его потекла неспешно. Вдалеке от Королевства. В безопасности. Время от времени, обычно под утро, Ветер уносился куда-то в море — в такие утра Оми просыпался одиноким и рассеянным. Но очень скоро на него наваливались дела и было не до одиночества. Слехт пристраивался рядом и учил тому, что считал полезным. Когда Оми не учился, то помогал Кристоферу стряпать, когда не помогал Кристоферу, помогал Айвану чинить палатки, или Водяному — рыбачить. Не замечал, когда наступал вечер, и Ветер возвращался бурей, обследовал тело Оми, залезал в ноздри, свивал из волос гнездо. Оми не обижался, он уже научился терпеть эту ветреность. Да и сам теперь любил побалагурить с Ветром Смотрел, как тот срывает с веревок постиранное белье и вздувает чужие штаны и рубахи. Обретя таким образом человеческие формы, Ветер протанцовывал к нему и кружил в танце, кружил, кружил под музыку прибоя и крики чаек, под смех Следопыта и Айвана, Джона-полмонеты и Водяного…. Вечерами у камня с фениксами и драконами Ветер подкрадывался к нему неверными тенями от облаков, которые иногда казались тенями от крыльев, иногда — тенями от рук. Иногда эти тени обнимали его, обвивали, укрывали. И тогда Ветер отпускал соленые шуточки про то время, когда был двумя принцами, вспоминал тренировки в Лабиринте и Соголон, такой, какой она была в то время. Говорил: «Но она видела рядом с собой только Слехта. Они вместе столько, сколько есть у меня памяти и столько, сколько есть памяти у всех людей, которых ты знал, живых и мертвых. А может быть, и дольше. Я был дураком тогда. Ничего не понимал в любви». А Оми же вспоминал охотницу, стоящую на самом краю крыши с искаженным гневом лицом. Ее обжигающий, похожий на извержение вулкана взгляд. Теперь он знал, что охотницу звали Канысь. Что она старшая дочь Узурпатора. Но это его больше не волновало. Ветер — это все, что ему нужно. Ветер и братство Призванных. Оми казалось, что он нашел свое место и изменил свою жизнь. Конечно, в ней было еще много дыр и прорех, но с каждым днем на сердце Оми все больше теплело, и ему все труднее было представить для себя что-то иное. И это были счастливые времена, во время которых Оми и Призванные прорастать друг в друга.

***

А потом, как водится, настали времена тревожные. Все чаще Ветер приносил с собой оттенки разных запахов и обрывки разных разговоров разных людей разных сословий. Почти всегда запахи напоминали Оми о пожаре во дворце, а в разговорах все чаще говорилось о родственниках, пропавших в подвалах императорского дворца, о родственниках, скормленных тварям, выгнанных из домов, забранных в армию. У ночного костра Оми, глядя на тлеющие угли, виновато размышлял, сколько потерянных душ позволил Узурпатору отправить на тот свет, отказавшись бороться за власть. Жажда справедливости, маленькая и безмолвная, рождалась где-то в глубине его сердца и таилась, как семя в ожидании весны. У этого же камня однажды вечером, вернувшийся из рейда по городам и весям Следопыт, рассказал, что от верных людей узнал, что в Летнем дворце сохранились двери, на которых можно нащупать почти исчезнувшую плавную вязь алфавита первой династии. И что Узурпатор избегает открывать эти двери. А еще есть ходы между стенами, по которым он опасается передвигаться. — Почему? — удивился Оми, и в его памяти всплыли катакомбы и безыменные крипты Летнего дворца, с потемневшими от времени стенами, с которых на маленького Оми взирали сюзерены прошлого. — Судачат, — ответил Следопыт, — что за этой вязью в этих ходах с незапамятных времен спрятаны духи, которые до сих пор поджидают врагов Королевства. - Не может быть, - возразил Оми, - Я жил в этом замке, видел и эти двери, и эту вязь. А ходами этими он убегал из дворца. И ничего плохого с ним не случилось. А я ведь тоже из династии узурпаторов. — За что купил, за то и продаю, — поковырял в носу Следопыт, вытащил и посмотрел на козюльку, отщелкнул ее в сторону, добавил заговорчески: — Говорят, что уже несколько раз в прошлом, духи эти набрасывались на Узурпатора, когда он был еще Советником других Королей, и делали его похожим на монстра. — Не на монстра, — отчего-то обиделся на слова Следопыта Слехт, — а на самого себя, — пояснил ошарашенному Оми: — Дворец этот строили знающие люди. В эпоху звездных войн. Они обезопасили себя от того, что представляю из себя я… или Узурпатор. Поэтому я не могу напасть на Велимира в его дворце. Поэтому он редко выходит из него, зная, что то, что вредит ему, навредит и мне. Навредит так сильно, что убьет. — А еще, — сказал Следопыт и спрятал глаза в ночи, — А еще, я узнал, что Летний Дворец собирает армию и строит корабли, чтобы выйти в море и завоевать все, что находится за ним. Все, что не принадлежит Империи, чтобы уровнять шансы. Много людей королевства погибнет. Много земель опустеет. Услышав эти слова, Оми вскочил на ноги, чувствуя, как прежний страх возвращается к нему, и ноги сами понесли его подальше от света, за камни, на кладбище кораблей. Оми почувствовал отчаяние от того, что эти теплые воды, рыбалка и пляж, и пальмы, и кладбище кораблей, и эти люди, которых он полюбил — особенно люди: все это превратится в пепел когда… если армия Узурпатора доберется сюда. Ветер примчался за ним следом. Соединил свои мысли с мыслями Оми: — Ты должен вернуть себе твою собственную жизнь, а потом уже беспокоиться о жизнях других. Ты больше не можешь прятаться. Ты должен стать чем-то большим, чем загнанный зверь. Как я стал чем-то большим, чем ветер. Все это время и ты, и я выживали. Настала пора научиться жить. — Если я умру, убив Узурпатора, это будет считаться за «научиться жить»? Ветер ответил не сразу. Каким-то своим способом слился с Оми, и это слияние на одно ослепительное мгновение показалось Оми более интимным, чем поцелуй, и более глубоким, чем удар шпаги, и только после этого: — Если ты умрешь - я умру вместе с тобой. Но пока мы живы. Но живем в страхе перед Узурпатором. Словно мы добыча. Но ни один из нас не был рожден быть добычей. Пришло время, чтобы изменить это. Мы пойдем в его логово и убьем. Но до этого мы должны найти Канысь и убедить ее встать на нашу сторону. Она тоже жертва, если подумать. Только так я вижу наше будущее. И Оми вдруг понял, что ему не страшно. Больше не страшно расстаться со своей жизнью, потому что Призванные и Ветер этого стоят. Однако он возразил с осторожностью: — Если мы так поступим, то навлечем беду на Слехта и Призванных. Я не должен подвергать их жизнь опасности. — И не подвергнешь. Мы пойдем в Темноземье. А Джон-полмонеты скроет наш след и твой запах от шпионов Инквизиции моросью. А Кристофер научит нас магии поиска и зова. От этих слов Оми испытал давно забытые предвкушение походного геройства, которые последний раз испытывал еще мальчишкой, в кругло крипте Зимнего дворца под выбитой в темного камне луной и плотно закрученными спиралями. Тогда, когда нашел на жертвеннике каменную свистульку, выдул из нее пыль и призвал Ветер. Оми машинально проверил на месте ли его талисман, и свистулька сама оказалась у его губ. А что если опробовать ее еще раз? Особо не раздумывая, Оми выдул мелодичную, приятную для ушей, трель. В воздухе заплясал песок, а затем восходящий поток, созданный Ветром, подхватил Оми, закрутил, ощупал, проник внутрь, слился с ним в едином порыве. Упругие волны проникли в низ живота, сдавили. Кажется, с губ Оми сорвались стоны, кажется, он весь горел. Очнулся в сладкой истоме, все тревоги и страхи улетели прочь. Ветер был рядом, обнимал его и о чем-то думал. Оми попытался встать, но чувствовал себя словно пьяный. Словно и Оми, и Ветер оголили друг перед другом свои сердца. Засмеялся от тихого счастья: — Почему мы с тобой раньше так не делали? — И тут же нахмурился, потому что если у них ничего не получится, то счастье продлится очень недолго. А потом, будто отдирая присохшую повязку от раны, Ветер прервал их единство, предоставив Оми право обо всем переговорить со Слехтом самому.