Улыбнитесь, пожалуйста!

Локи обожает это время года. И потому что всё кругом увядает и готовится впасть в спячку или умереть вовсе, и потому что смертные всё ещё празднуют Самайн. И пусть не так ярко и убийственно, как пару сотен лет назад, но… Но и сейчас есть где разгуляться. Локи обожает закрытые, наполненные трепыхающимися под музыку телами клубы. Пьяные, обдолбанные невесть чем, да ещё и накуренные под завязку. Идеально для того, чтобы разжиться «товаром», а после выгодно его перепродать. Локи даже рядится по такому случаю. В рогатый шлем и длинную мантию. Его забавляет то, как смертные восторгаются проработкой деталей его костюма. Совсем как настоящий, говорят они, а после с весёлым улюлюканьем не соглашаются, а сами просят сфотаться. Локи никогда не отказывает. Локи улыбается, как угодившее на лучший праздник в своей жизни дитя, и поднимает большие пальцы, а после того, как его запечатлят на камеру мобильника, достаёт уже свой старенький плёночный «кодак». Щёлкает своих новых друзей тоже. На долгую память и короткую жизнь. Обещает даже прислать фотки после того, как проявит. Охотно обещает отцифровать и прислать на почту. Скрупулёзно записывает все эмейлы. Только никто не знает, что это уже третья записная книжка, исчёрканная адресами. Своеобразная перепись. Разумеется, никогда ничего не присылает. Да и к чему? Попавшие в его объектив, ни праздниками, ни воспоминаниями больше не интересуются. Доживают себе, а после тихо уходят в никуда. Уже пустые. Сегодняшняя ночь не исключение. Сегодня, как и вчера, и день до этого, охотится. Охотится в одном из ночных клубов, объявивших ночь проклятых. Тут уже не вкатывает плащ и рога, тут приходится облачиться в костюм, зализать волосы назад и, украсив лицо бледностью и синевой, имитирующей трупные пятна, явиться почти на бал. Кругом вампиры, зомби и оборотни. Кругом ведьмы, мумии и ядовитый свет стробоскопов, вращающихся со страшной скоростью. Трудновато будет наделать хороших снимков, но кого это заботит? Локи склабится как в последний раз и, прежде чем ступить в самую гущу, ринуться в толпу, вставляет в фотоаппарат новую плёнку. У него с собой две, по тридцать шесть кадров. У него с собой ловушки для минимум семидесяти двух душ. Но он надеется поймать намного больше. Он ощущает себя мальчишкой с сачком для бабочек и так же азартен. Он много разговаривает, знакомится, танцует с парой весьма и весьма не отвратительных ведьм и щёлкает, щёлкает, щёлкает. Случайных и нет. Позирующих и неловко попавших в кадр. И плевать ему на музыку и свет. Оттенки — далеко не главное. Кружится посреди зала, отступает к бару только для того, чтобы сменить и спрятать во внутренний карман расстёгнутого пиджака уже отснятую плёнку, и замечает вдруг. Замечает того, чья душа может потянуть за пять таких же душ. Замечает высокого и крепкого парня, что не собирается расставаться ни с кружкой пива, ни со своей компанией. Выделяется. И ростом, и светлыми волосами, перехваченными резинкой. В белой обтягивающей футболке и со следами бутафорской крови на подбородке и шее. Такой себе из него вампир. Странный. Ему бы изображать викинга. Ему бы молот брата бога обмана, одной из ипостасей которого и является Локи. В этом и других мирах. Локи узнаёт, хотя не знает. Локи узнаёт, смаргивает, и девицы, готовые позировать ему до восхода солнца, его больше не интересуют. Ему нужен здоровяк. И плевать, если эта душа будет единственной, которую он поймает на новую плёнку. Локи её хочет. Она ему нужна для пополнения коллекции и для того, чтобы в очередной раз доказать давно мёртвым забытым богам, что он лучше. Что он лучше и много живучее идиота Тора. Локи дожидается, когда незнакомец заметит его взгляд и, как и прежде, как и было всегда во многих других жизнях, тут же поведётся на него. Только вот Локи перерождается собой из раза в раз, а Тора он настигает то механиком, то просто парнем из ближайшей качалки. Немного туповатым и всегда радушным. Только у Локи вместо секиры или меча — его фотоаппарат, а у Тора — кружка пива. Локи глядит ещё пристальнее, не отпускает холодные голубые глаза, что то и дело выхватывают лучи ядовитого света, и намекающе приподнимает бровь. Тор отчего-то всегда лишён памяти. Может быть, потому, что это вовсе и не он. Может быть, потому, что Локи, упорно коллекционируя души могучих скандинавов, выдумал себе все эти перерождения. Может быть, это потому, что воет порой от тоски и одиночества. Может быть, поэтому никогда не перестанет охотиться. И торговать чужими душами. Ещё один взгляд, и здоровяк отставляет кружку. Отодвигает её в сторону, что-то коротко шепчет сидящей рядом с ним брюнетке с высоким хвостом и направляется навстречу Локи. Навстречу Локи, у которого пальцы свело от предвкушения, и те вот-вот оставят на висящем на его шее фотоаппарате длинные тонкие полосы. Царапин. Старые поверх новых. А после и не разобрать будет, какие и где. После будет наплевать, когда он поймает сияющую синевой песчинку и запрёт её в банке вместе с прочими. Но это после. А пока… А пока всё по привычному сценарию. Пока «Привет? Как дела?». Пока «И кто у нас тут? Вампир? Не хочешь выпить моей крови или просто выпить?». Пока четыре глотка на двоих у дальнего конца стойки и всё как всегда. Всё как всегда, заканчивается одинаково, и в этот раз — в освещённом холодной синевой туалете. Не стали закрывать дверь, не проверяли, есть ли кто в кабинках. Локи позволяет расстегнуть свои брюки, спустить их и просто выдрать себя раком. Позволяет рывком наклонить над раковиной, почти уткнуть в её холодный фаянсовый обод бледной разукрашенной щекой и иметь, придерживая за плечо. Он никогда не целует найденного брата. Никогда не ходит вокруг да около. Он всегда предлагает — и никогда, ни разу не встретил отказа. Этот такой же твёрдый, как и прочие. Этот быстрый, причиняющий сладкую почти, заставляющую ощутить себя по-настоящему живым боль, и, видно, недавно торчал на улице. Холодный. Локи абсолютно плевать на это. Локи только вцепляется одной рукой в край раковины, а другой придерживает болтающийся туда-сюда фотоаппарат. Остальное сделают за него, он уверен. Сделают быстро, совершенно по-животному и без лишних нежностей. Ему помогут грубоватой, со знанием дела скользящей по члену ладонью и выдоят всё до последней капли. Локи никогда не настаивает на презервативах. Локи плевать на возможный ВИЧ и прочую ерунду, косящую смертных. Если и подхватит, то всё одно рано или поздно вернётся снова. В другом времени, но всегда в этом теле. Локи плевать, потому что его тайники вне пространства и всегда на месте. Они заканчивают так же быстро, как начали. Локи — на чужие пальцы и кафельную стену, а то, что ему нравится считать своим новым трофеем, — прямо в него, да ещё и награждает шлепком по ягодице. Локи нравится. И ощущение взрыва, и отзвук, с которым достаётся его краснеющей коже. Локи всё нравится. Любит прогнуться немного перед тем, как утащить чужую душу. Сейчас тоже скатывается на пол — сначала на колени, а после неуклюже поворачивается лицом. Глядит на как ни в чём не бывало заправляющего член назад в штаны здоровяка и улыбается ему. Улыбается широко, от всей своей гнилой сущности. Улыбается и с видом безумца спешит щёлкнуть, запечатлев на заговорённой плёнке. Здоровяк смаргивает, подслеповато щурится после вспышки, трёт глаза и, махнув на прощание рукой, просто выходит. Ни поцелуев, ни номера, ни адреса электронки. Впрочем, у него Локи никогда и не просит. Локи никогда и никому не присылает получившиеся фотки. *** Возвращается к себе, в маленькую холодную квартирку на окраине города неподалёку от кладбища, на котором что ни день, то появляются десятки новых надгробий, и, наспех отмывшись и от грима, и от оставшейся спермы, спешит в лабораторию. Ему не терпится проявить и отсортировать. Ему не терпится решить, что продать, а что оставить себе. Придержать. Торопится, делает всё быстро, но не лажает — всё-таки делает это не первую сотню раз, и все действия выверены до автоматизма. Проявляет быстро и едва не сходит с ума, развешав получившиеся снимки на сушку. Нарезает круги по квартирке, дважды проверяет, заперта ли дверь и не распахнёт ли начавшийся холодный ливень окно, а когда не распахивает, делает это сам, чтобы нахвататься и ртом, и носом напоённого озоном воздуха. Нарезает круги по комнате, всё глядит на наручные часы, быстро ест, даже включает старый, допотопный телек. Ещё раз принимает душ… Выдерживает на минуту меньше положенного времени, но, чтобы не портить всё удовольствие, останавливается около закрытой двери каморки, что он гордо называет лабораторией, и, сжав пальцы в кулаки, медленно считает до шестидесяти. И только после входит. Входит и как ребёнок замирает перед праздничной иллюминацией. Любуется переливами замерших на снимках огоньков, дрожащих и хрупких, как первые снежинки. Повредить безумно легко. Достаточно только чуть сильнее сжать пальцы. Повредить безумно легко и потерять тоже. Потому он осторожно тянется к узким полкам и, нащупав пустой контейнер от плёнки, приступает к сбору урожая. Осторожно, с края, нарочно отвлечённо, терпеливо ожидая, когда же доберётся до здоровяка. Делает вид, что не помнит, что его изображение — последнее, иначе он бы просто не стал проявлять остальные, и собирает мерцающие песчинки. Иногда даже по три с фотографии. С фотографии, которая тут же чернеет и блекнет, будто облитая краской или каким-то едким реактивом. Пустые карточки не представляют никакой ценности, а потому после отправятся в мусорное ведро. Потому после просто сожжёт их тут же, рядом с кладбищем, и развеет по ветру, подобно праху. Добирается до края, отставляет закрытый крышкой чёрный контейнер и, размяв пальцы, собирается схватить последнюю песчинку. Собирается, глубоко вдыхая, и, повернувшись к фотокарточке, застывает. Застывает, потому что на изображении никого нет. Только кафельная стена толчка, в котором его трахнули, и длинная узкая вытяжка. Застывает, не веря в то, что мог так опростоволоситься, берёт снимок в руки и выходит вместе с ним в комнату. Чтобы рассмотреть при нормальном свете. Ни светящейся песчинки, ни её хозяина, разумеется, не находит. Всё так, как есть. Ровные прямоугольники плитки, мертвенно синий свет и ничего кроме. — Да как же так… — обращается к пустоте и леденеет, когда пустота, что столько лет хранила молчание в этих стенах, внезапно отвечает. Отвечает не эхом, а густым низким голосом, почти лишённым каких-либо интонаций: — Видно, не очень ты удачливый в этой ипостаси, братец. Пустота отвечает, и Локи понимает, что умрёт на месте, если повернётся к источнику голоса. Локи понимает, что сам открыл окно, решив, будто четвёртый этаж достаточно высок для того, чтобы оградить его от нежеланных гостей. Локи медленно сминает снимок и оборачивается. Здоровяк, прислонившийся к его подоконнику, всё в той же футболке, и, судя по пятнам, те вовсе не от бутафорской крови. Здоровяк, прислонившийся к его подоконнику, бледен до ужаса, и это никак, никак, чёрт возьми, не вяжется с его золотистыми волосами и пронзительностью светлых глаз. Локи глядит на него в упор и запоздало вспоминает, что нежити в этом мире никаких приглашений не требуется. Не требуется спрашивать, чтобы войти. Локи мог бы остановить его в прошлой жизни, и в предыдущей тоже. Но в эту его отправили простым сборщиком душ и не оставили ничего, кроме чутья и фотоаппарата. Локи слышит, как это самое чутьё сейчас истерически вопит где-то внутри его головы, но даже пошевелиться не может. Локи неловко дёргает уголком рта, пытается усмехнуться и как-то увести глаза. Пытается не смотреть на то, как это злое, впервые за всё это время злое, переметнувшееся на другую сторону нечто приближается к нему и с осторожностью, даже какой-то нежностью, касается его, Локи, щеки. Трогает её, поглаживает, а Локи всё сильнее и сильнее стискивает кулаки. Комкает несчастный кусок фотобумаги, которому не повезло отобразить правду. — Скажешь мне что-нибудь напоследок? — Тор даже заглядывает в его лицо, берётся за него уже двумя ладонями, и бережности в этом жесте просто прорва. Бережности, которая вот-вот иссякнет. Локи может только слабо хмыкнуть ещё раз. Локи просчитался и, даже ощущая, как его впечатывают в стену и, дёрнув за волосы, заставляют запрокинуть голову и обнажить шею, не может поверить в это. Локи просчитался… Ощущает, как вместе с кровью из него вытягивают и собственную душу.