Lollipop with a sense | Леденец с привкусом

      — Ты хоть раз за время нашего знакомства, — она шумно сглатывает и смотрит мне прямо в глаза, заканчивая вопрос, — сказал мне правду?              «Ни разу», — молчу я, едва задерживая косую ухмылку на своих губах, чтобы она видела: мне действительно всё равно. Мне действительно плевать на блестящие слезинки с горошину на её бледном личике, на дрожащую нижнюю губу, которую она закусывает в бессилии. Она прекрасна в своём отчаянии, которое я подарил ей со всей искренностью, на которую только был способен.       — Когда ты сказал, что любишь меня, на самом деле ты… — её голос срывается, хрипнет и затихает у меня в голове, словно старая родительская кассета.       Я задыхаюсь своими больными убеждениями, через которые переступить не могу вот уже больше пятнадцати лет. «Никогда не любил», — проглатываю вместе со внезапной болью в сердце.              Не любил.       Никогда.              — Пожалуйста, скажи мне правду в последний раз, — просит она, вытирая влажные дорожки на щечках своими маленькими ладошками, которые мне безудержно хочется взять в свои и окутать теплом, которое, я чувствую, ей необходимо.              Мне необходимо.              Она слишком многого требует от меня, заставляя бороться, глотать слюну чаще обычного, вынуждать себя снова и снова вспоминать о боли. Я мнусь на месте, не в силах преодолеть в себе страх снова потерять то, что люблю. Того, кого люблю. Наверное, это очень глупо выглядит, когда я сквозь зубы выдавливаю «Ненавижу тебя» и чувствую, как внутри пустеет с каждым словом всё больше. Как под напором слов грудная клетка расходится, обнажая привычную пустоту внутри и уже давно остывшее сердце. Ненавижу это чувство, когда к горлу подступает осознание неправильности того, что делаю, когда оно застревает там так, что воздух в легкие не заталкивается. Я никогда не преодолею это, поэтому даже не пытаюсь.       — Я жалею, что так много времени потерял с тобой, Ынби, хотя мог бы уже жить счастливо, строить карьеру юриста… — не заканчиваю, потому что прилетевшая мне в щеку пощёчина обжигает и прожигает почти насквозь. Заслужил. Каюсь. — Я мог бы уже жениться, — заучено и почти замучено усмехаюсь, потираю ушибленное место, не обращаю внимания на её растерянный взгляд. — Завести детей, водить их в детский сад, а может — даже в школу уже, кто знает.       Ей больно это слушать, мне — говорить. Но это ничего не меняет, мы оба знаем. Она до безумия мне нужна, хотя безумия и без неё во мне предостаточно, даже более того. Она всегда смешно морщится, когда злится. Закусывает губы, когда думает. Поправляет волосы за ухо всегда на автомате, не задумываясь. Смотрит на часы, когда спешит, через каждую секунду. Она потрясающая настолько, что мне до неё, словно до вчерашнего заката, который уже не вернуть.              А я и не пытаюсь, если честно.              Мне в её глаза смотрится больно, вместе с ней дышится тяжело и медленно, врётся слишком невыносимо, что в принципе уже невозможно. В моей природе это не заложено, я паталогический трус и лгун. Во мне лжи больше, чем во всех адвокатах мира, потому что я знаю, что такое боль и почему правду лучше скрывать. Всё остальное неважно.              Наверное.       Но это, конечно же, не точно.              Когда она уходит, я вместе с ней — оседаю на кончиках её пушистых ресниц, едва покачиваясь от слабости, потому что без неё я слаб. Остаётся пустая оболочка, которую стремлюсь наполнить горючим, чтобы зажечь уже этот чёртов огонёк в глазах, о котором все постоянно говорят, но не получается. Это нормально, я не заслужил, наверное. Смеюсь. Смеюсь громко и хрипло, трясусь, словно в агонии. Разливаю виски на дорогой ковёр. Изливаю душу бесчувственному себе в зеркале — не верю ни единому своему слову словно. Дело совсем не в ней и даже не в обстоятельствах, просто есть люди, от которых светло, а есть те, кому нужен мрак. Врать самому себе всегда было слишком сложно, мне потребовались годы, чтобы научиться. Но я смог. Поздравьте меня, я ничтожество.              Я лжец, подлец, молодец, почти мертвец,       но пока живой ещё.              Это печалит.              — Впервые мне хочется вспороть себе грудную клетку, чтобы выпустить на свободу то трепещущее чувство, которое бьётся внутри, словно подбитая птица, — шепчу своему отражению и усмехаюсь, потому что это как в плохом фильме с плохим концом, когда герой сначала говорит сам с собой, потом ругается, а потом его находят мертвым в ванной с собственным сердцем в руке, уже не бьющимся.              Заманчиво.              Задумчиво плетусь в ванную, где уже всё словно ждёт меня, словно я даже опаздываю, как всегда. Таращусь в зеркало, «А хули ты приебался?» вторю эхом вслед за внутренним суфлёром на испытательном. Если сегодня тоже ничего не выйдет, выброшу его нахрен со своей головы, а то он там уже обустраивается потихоньку, перевозит мебель фурами и одежду раскладывает на разломанных надвое полках — это после того случая в шесть лет осталось, так и не починил.       В зеркале до смешного пусто, хотя должен быть я, по сути. Улыбаюсь себе заучено, поправляю волосы на бок, набираю полную раковину воды и головой окунаюсь в ледяную воду, чтобы не протрезветь случайно. «Выкинь эту чёртову правду из своей головы», — звучит отцовским хриплым голосом, и я «выныриваю». Мне к отцу пока не хочется, здесь много незавершённого остаётся. Я тоже пока незавершённый, хотя казалось, что состоялся. Казалось, что вот уже пропасть и я шагаю в неё медленно, верно, не спеша. Нет. Она мне все карты перемешала, которые я так долго собирал. Запоминал. Выцарапывал на себе вместе с татуировками непроспиртованной иглой, чтобы наверняка уже разложиться на атомы.              К чёрту!              Сгиньте нахрен из моей головы, воспоминания, где я убийца. «У твоего отца есть вот такая игрушка?» заставляет задыхаться и не позволять снова смотреть на пистолеты в чужих руках восхищённо и по-детски наивно. Я глаза пошире распахиваю, головой мотаю из стороны в сторону, «Нет» шепчу беззвучно, хватаясь за волосы на голове. Нет! Его больше нет, того чёртового ублюдка, из которого выбивали эту дрянь годами в приюте, но, видимо, недостаточно. «Тебя убить мало», поэтому хватаюсь за бритву в попытке выдрать себя из себя, но не получается. Руки дрожат. На губах оскал. Всё хорошо, я уже давно не спал. Телефон в гостиной звонит, окрестив меня на первой ноте «лжецом», а на второй — «ублюдком».              Я проебался, мама.       Когда ты учила, что «врать нехорошо», я верил. Когда отец кричал, чтобы я подавился своей правдой, оседая на пол и едва дыша, я умер, мама, вместе с ним.              «Спаси меня и сохрани», — шепчу нетвёрдым голосом, выпуская бритву из рук, вздрагиваю, из оцепенения выхожу, с ума схожу.              Телефон снова звонит. Усмехаюсь, иду в гостиную, поднимаю трубку словно как всегда. На её обеспокоенное «Ты в порядке?» вторю «В порядке», выходя на балкон и отмеряя высоту пятого этажа. Страшно, я всегда был трусом. «Я возле твоей квартиры, поговорим?» — выдыхает она, я слышу, как дрожит её голос. Дело не в ней, не в обстоятельствах, не в моих страхах, не в отсутствии правды в моих словах, а в том, что я сдохнуть хочу ровно так же сильно, как добиться успеха в делах, что горами на моих дубовых столах, а я их не смотрел ещё. Как всегда. «Я не дома» срывается с языка тихо, и я шлёпаю в прихожую босиком. Я вижу её, она снова кусает губы, поправляет волосы просто так… Её тяжёлый вздох заставляет моё сердце пропускать удары. Мы молчим недолго, прежде чем я сбрасываю вызов. Ей необязательно знать, что я почти сдал свои позиции. Почти затянул себя жемчужными нитками не в тон, почти утонул в её волосах, испустив последний стон, почти захлебнулся в её слезах, касаясь дна….              — Я люблю тебя, Хосок, — за дверью тихое.              Н-е-н-а-в-и-ж-у.              И выстрел, прямо в сердце.              Я оседаю в свои воспоминания, барахтаюсь в них, словно в болоте… «Папа!» — подбегаю к нему, беру за руку, но она тяжёлая и холодная. Его глаза безжизненно смотрят на меня и ненавидят. «Правду, сынок, нужно экономить», — шепчет едва слышно он. Я научился, пап. Делаю в пропасть последний шаг, запираю себя внутри на десять замков, потому что правда причиняет боль.              Всегда.              Я не готов снова это пережить, не готов снова убить.              Во имя Отца,       И Сына,       И Святого Духа.              Я забуду.              Лгу себе, что забуду.              — Ты хоть раз в своей жизни говорил правду? — слышу за спиной её голос, он мне упасть не даёт, держит, за ворот наверх вытаскивает из воспоминаний-учителей, из мыслей-мучителей, из пропасти-жизни.              Говорил.              — Никогда, — шепчу в ответ, хватая со стола бутылку виски и делая несколько глотков, чтобы запить этот противный привкус чужой гибели на языке. — Какими судьбами? — поворачиваюсь и наигранно-удивлённо спрашиваю, чтобы не молчать.              Боюсь молчать.              — Хочу покончить с тобой раз и навсегда.              Она забирает у меня из рук бутылку, отбрасывает её в сторону, та звякает неприятно, вынуждая морщиться. Она целует меня настойчиво и искренне, так, как я её никогда не целовал. Так, как я никогда не умел. Я ненавижу её. Ненавижу. «Пожалуйста, не заставляй меня убивать тебя правдой», — прокручиваю в голове на повторе, чтобы не забыть. Потому что с ней о плохом забывается потрясающе легко.              — Я люблю тебя, — шепчет мне в шею и обнимает крепко-крепко, как меня никто никогда не обнимал. Она, уверен, и любит так же. В отличие от меня.       «Собственного отца за леденец продать нужно ещё суметь», — чужой противный голос не выходит из головы, убивая       правдой.              В последний раз.              Прости.              — Я тоже…              … хочу покончить с собой раз и навсегда.