В осколках кошачьего глаза

Фукудзава начинает своё утро с чашки крепкого горячего зелёного чая и стандартного упражнения, которое всегда помогало его голове приготовиться к долгому и напряженному рабочему дню. Он подмечает пять вещей, которые со времени его вчерашнего вечернего досуга за толстым талмудом по экономике остались неизменными: массивный шкаф, всё так же забитый книжками, настежь распахнутые балконные двери, потому что в этой тесноте ему трудно дышать, заброшенный под кресло носовой платок с именной нашивкой, грязное блюдце на узком кофейном столе, там же – кипа кривых вырезок из газет, часть из которых всё ещё не разлетелась по комнате от лёгкого утреннего ветерка лишь благодаря чашке с так и недопитым чаем. Он садится в кресло, одним лёгким движением вытягивая из-под него смявшийся платок и бросая его к бумагам, задумчиво скрещивает пальцы перед лицом, упираясь локтями в подлокотники, пытается понять, к чему же ему которую ночь снится Нацуме-сенсей, повторяющий одну и ту же бессмысленную фразу, услышанную, но так и не понятую в далёком прошлом; следом за всем – перечисляет четыре дела, которые ему нужно сделать за это утро: несомненно, первым в списке стоит необходимость отмыть блюдце с присохшим к нему заварным кремом и эту чашку, затем собрать все бумажные обрезки, оставшиеся от газет – этот беспорядок совсем каплю раздражает его, но на неряшливость Рампо злиться априори бесполезно, поэтому он лишь тихо вздыхает; было бы неплохо снова расставить книги в шкафу в алфавитном порядке, так, как они стояли до прихода назойливого гостя, и наконец-то закрыть балконную дверь. Он прикрывает глаза, и его разум реагирует на бумажное шуршание как никогда резко, но Фукудзава хмурится и пытается сосредоточиться на трёх мелочах, что раздражают его прямо сейчас и мешают наконец взяться за дело: первая и самая значительная мелочь, на которую ему хочется поругаться, это плохая привычка Рампо оставлять важную работу на самом видном месте; вторая о том, что уже двадцать минут восьмого, а он до сих пор не умылся и не переоделся в обычную домашнюю одежду – и если не поторопиться, на завтрак о свежей тёплой выпечке из пекарни на первом этаже можно будет уже и не мечтать… третья, предсказуемо, касается газетных вырезок. Юкичи озадаченно чешет лоб, наблюдая за тем, как неминуемо переворачивается вазон с цветком, стоявший на невысоком комоде, и думает о двух больших фактах, которые делают его день чуточку лучше: швея, живущая по соседству, обещала зайти сегодня ближе к обеду и занести новое сшитое на заказ хаори, это раз; два – сегодня выходной, значит, он вполне может позволить себе решить каждую из возникших проблем, никуда не торопясь. В конце концов, ему остается отметить одну вещь, которая изменилась в этой комнате с тех пор, как он вчера поздним вечером пытался сосредоточиться на работах Френсиса Уэйленда под словесный понос энергичного Рампо. Фукудзава открывает глаза и задумчиво прячет кисти своих рук в безразмерные рукава юкаты, пытаясь со всей присущей ему флегматичностью трезво оценить происходящую ситуацию. Оценивать здесь было что. То, что кошка сейчас увлеченно гоняет по просторной комнате исполосованные остатки газетных материалов, которые были им очень важны для раскрытия очередного криминального дела и которые Рампо вчера безустанно вырезал едва ли не до глубокой ночи, безусловно, возмущает. То, что у него никогда в жизни не было домашней кошки, а эту он видит первый раз в своей жизни, безусловно, возмущает его в трижды больше, даже если он эмоционально никак это не выказывает. Всё-таки, в чём-то Эдогава вчера был прав: даже если ни один здравомыслящий преступник этого города, всё ещё по каким-то причинам не находящийся за тюремной решёткой, никогда не наберётся достаточной наглости забраться в обитель директора того самого (единственного) детективного агентства Йокогамы, балконную дверь на ночь всё же стоило бы закрывать. Фукудзава откашливается, и кошка снисходительно оставляет своё занятие, поднимая на него взгляд своих больших, круглых голубых глаз – слишком пронзающий, слишком осознанный даже для некоторых людей, не говоря уже даже о такой маленькой зверушке. – Кис-кис, – вкрадчиво подзывает он, присаживаясь на одно колено и доставая из широкого рукава своей юкаты маленькую сушеную рыбешку. Незваная гостья лениво тянется, выпуская острые коготки прямо в его любимый тканый ковёр; в её ухоженной длинной шерстке на шее в свете утренних лучей солнца теплом блестит золотой медальон на тонком ремешке кожаного ошейника. – Кис-кис, – настойчиво повторяет он, протягивая руку дальше. Он чувствует себя крайне неловко, когда зверушка, широко зевнув, нагло смотрит на него, как на последнего идиота. Ещё ни одна кошка в его жизни не вела себя с ним так нахально. Звонок в дверь, громкой трелью раздающийся на первом этаже и эхом отдающийся по коридору второго, заставляет их обоих отвлечься. Гостья прищуривается, провожая косящегося на неё с интересом Фукудзаву, направляющегося к лестнице, высокомерным недовольным взглядом. Юкичи думает о том, что это, стало быть, почтальон принёс ему очередную весточку от старого друга. Возможно, в школе за углом снова проводят благотворительную акцию, и дети разносят по жилым домам вкусное овсяное печенье. Может быть, это даже швея, живущая по соседству, закончила заказанное им хаори раньше срока и решила зайти на чай и успеть немного поболтать о всяком… или, прости господи, Рампо снова неймется с самого утра. Фукудзава понятия не имеет, почему его абсолютно привычная суббота превращается в день неожиданных сюрпризов, но незнакомый мужчина прямо с порога неловко сует аппетитно пахнущий вишнями пирог прямо ему под нос. – Я очень извиняюсь, но, кажется, моя кошка забралась к вам в дом, – взволнованно лепечет он, захлёбываясь собственным дыханием то ли от переполняющих эмоций, то ли от быстрой ходьбы. У него на щеке смазанный след фиолетовых блёсток, но внешний вид, судя по всему, волнует его сейчас меньше всего на этом свете. – Доброе утро. Вам не кажется, – раньше, чем Фукудзава успевает хоть как-то среагировать, тарелка оказывается у него в руках, а странный мужчина – за спиной, уже поднимается по лестнице. Первое, что понимает Фукудзава: у мужчины, представившегося Мори Огаем, необычный цвет глаз и незакрывающийся рот. Они тратят чуть больше часа на поимку строптивой кошки – лишь за первые двадцать секунд хозяин тысячу раз называет её «милой Элис», Фукудзава не знает, невероятно продумано или же до гениального тупо называть кошку с таким умным взглядом вполне себе человеческим именем – и он за это время узнаёт больше информации, чем, пожалуй, за всю последнюю неделю, не говоря уже о небольшом чаепитии, на которое Мори с наглой, но милой улыбкой напрашивается после. Второе: Мори Огай совсем не так прост и безобиден, каким хочет казаться. Третье: он печет волшебные пироги.

***

Фукудзава уже давно не юноша, но этот октябрь кажется ему теплее любой весны в его жизни. Он каждый вечер садится в залитой закатным солнцем гостиной, глубоко увлекаясь сложным чтением, и Мори спустя мгновенья, словно по чьей-то немой команде, начинает маячить на периферии зрения ярким белым пятном среди цветастого разнотравья, долгой занавесью развешенного по всей дуге своей балконной двери. Он кружит по кабинету, тонкими длинными пальцами собирая в плетёную корзину хрупкие сухие соцветья, увлеченно листает толстые пожелтевшие от времени книги, звенит стеклянными склянками с полок массивного шкафа – и якобы тайком лукаво оглядывается через плечо, ловким движением заправляя за ухо щекочущие щёки пряди. Фукудзава опасается того хищного очарования, что излучают его лиловые глаза, не спешит доверять мягким прикосновением таких изящных рук, подозрительно относится к вежливым заинтересованным улыбкам, но каждый вечер холоднее предыдущего – а в груди у него становится теплее. Когда Йокогаму накрывает тёмная ночь, освещая себе путь фонарём бледной луны, они садятся играть в шахматы; улочка между их домами узенькая настолько, что по ней наверняка не пройдёт и шумная компания, а балконы и вовсе расположены едва ли не впритык, но достаточно близко для того, чтобы на перилах можно было уверенно устроить широкую шахматную доску. Мори громко делится рассказами о путешествиях по дальним странам, Фукудзава тихо рассказывает о жизни в их скромном городе – это кажется таким мелочным, таким незначительным по сравнению с историями о больших материках, но Мори увлеченно поддерживает разговор, заваливая сотнями вопросов. – Теперь этот город – мой новый дом, – оправдывает свой пылкий интерес Мори, бережно поглаживая спящую у него на коленях кошку. – Вы так уверены? – в вопросе Фукудзавы не столько сомнение, сколько едва проступающее удивление: не каждый ведь способен променять долгие, полные впечатлений странствия на мирное существование в их тихом городе у берега Токийского залива. – Я так решил, – он говорит мягко, но голосом уверенным, твёрдым, – а свои решения менять привычки не имею. – Вот как, – Фукудзава переставляет фигуру на доске и снова медленно прислоняется к спинке кресла. – Уважаю… вашу уверенность. Возможно, в неверном свете неполного месяца лишь показалось, что бледные щёки Мори тронула лёгкая краснота румянца, но чёрные ресницы прикрытых глаз абсолютно точно скромно задрожали. – Не хотите кусочек пирога? – вдруг спохватившись, спрашивает он. Элис спрыгивает с его ног в эту же секунду, вальяжной походкой исчезая в темноте неосвещённого кабинета, и Мори слегка привстаёт со своего места, стягивая укрывавший его колени плед на нагревшееся сиденье, осторожно облокачивается рукой на тонкие перила, склоняя голову в вопросительном жесте, и губы его трогает тень мягкой улыбки, – с яблоками и корицей, я сам испек. Вам же в прошлый раз понравилось, правда? Фукудзава не знает, почему, но не находит в себе сил отказать.

***

– Я не понимаю, как так, Элис! Мори громко ругается, разочарованно просматривая измятые листы книги, лежавшей перед ним. Он резко останавливается, ведёт ногтём по широкому рукописному тексту, вчитываясь в слова, нахмуривается – и нетерпеливо откидывает её в сторону, к приличной горке других уже просмотренных книг. – Я пересмотрел каждую из них, – стучит по крепкому дереву пальцами одной руки, второй окидывая устроенный ним же беспорядок, – и рецепт везде повторяется! Он разочарованно складывает руки на груди, когда кошка запрыгивает на стол и заглядывает ему в лицо со стоическим спокойствием. – Да ладно бы с этим! Я готовил это зелье сотни раз на заказ, и оно всегда помогало! Не понимаю, что же я сделал не так… – Ты такой дурак, Ринтаро, – Элис лениво тянется и устраивается прямо на кипе бумаг, разбросанных по столу. Мори поджимает губы и обиженно хмыкает – то ли из-за помятых документов, то ли из-за неприятного прозвища. Но бумаги вообще-то были важными. – Говорит мне та, кто до конца дней своих заключена в кошачью сущность за попытку поработить род людской, – в его голосе проскакивает нотка мстительности, когда он наклоняется подбирать разбросанные альманахи. – Если память мне не изменяет, ты поддерживал меня в этих начинаниях, – Элис хищно щурится, и голос её, искаженный проклятьем, кажется ещё более шипящим, – я даровала тебе вечную жизнь и способность к чародейству отнюдь не для того, чтобы ты коварством и магией теперь пытался соблазнить человеческого мужчину. Забыл, в чём состоит твоё главное задание? – Ты знаешь, что я работаю над этим, – Мори, тяжело вздыхая, падает в глубокое кресло и задумчиво проводит рукою по лбу. – И справляешься куда успешней всех других наследников моего дара, – соглашается кошка. – Ты уже достиг очень много – поэтому мы сейчас здесь, Ринтаро. – Поэтому ты можешь из кошки превращаться в десятилетнюю миловидную девочку, – с ироничной усмешкой качает головой Мори, – я плохо помню тебя прежнюю, но признаю честно, в этом теле ты мне нравишься намного больше. Может быть, всё так и оставим? – Я испепелю тебя, как только силы вернутся ко мне, – Элис шипит, выпуская острые когти, Мори бархатно смеётся – но на следы, оставшиеся на бумагах, смотрит с лёгкой печалью. – И мне до сих пор непостижимы твои замыслы. Ты способен затмить его разум обликом самой прекрасной женщины, которую он только мог бы представить – но взамен пудришь себе и мне мозги неудачным любовным зельем, подмешанным в пирог? Мори замирает на месте, задумчиво упираясь взглядом в одну точку, и облизывает пересохшие губы. Он знает, что чувствует, но не знает, как это правильно сформулировать; одна мысль о подобном столько лет казалась ему дикой, неправильной, абсолютно чужой для такого человека, как он – но сердце громко бьется о грудную клетку прямо под сжимающими халат пальцами, и всегда находящий слова для любой ситуации Мори впервые в жизни не знает, что ему сказать. – С нашей первой встречи у меня такое странное чувство… Элис знает этот взгляд. Она видела его сотни раз за своё долгое существование – обращенный на других, обращенный на себя. – …оно выше, выше банальной похоти, – заканчивает мысль Огай, опуская руки. Зрачки безумно голубых глаз Элис медленно сужаются в тонкие чёрные полосы. Это не может быть просчетом или ошибкой; она точно знала, когда это должно случится и каким образом, но всё же надеялась, что Мори будет умнее, хитрее, выше предопределения судьбы – но влюбляется на её глазах, наивно, бездумно… обратной дороги больше нет. – Вот как, – бормочет она, отводя взгляд. – Ты помнишь, что я говорила тебе о предназначении? Элис спрыгивает со стола, изящно выгибается, разминая затекшую спину, но не уходит, лишь гордо садится посреди комнаты, изредка дёргая розовым ухом. Туманная пелена в задумчивых глазах Огая озаряется светом внезапного осознания. – И ты добавил в зелье рубиновую пыль? – внезапно переводит тему она, оборачиваясь. Мори рассеянно кивает, всё ещё переваривая предыдущую мысль. – И щепотку корня мандрагоры, так? – Стёр в котел почти что целый, – тяжело вздыхает он. Элис прижимает треугольные уши к голове, низко пригибается, едва ли не ложится на ковёр, и вкрадчиво, медленно интересуется: – И что, ты не заметил никаких изменений в его поведении? – Абсолютно, – честно признается Мори, сплетая пальцы перед лицом в замок. Элис фыркает – и звук этот, мурчащий, гортанный, чем-то очень смахивает на обычный человеческий смешок. – И всё-таки, ты просто невыносимый дурак, Ринтаро, – бросает она через плечо, медленно ступая в мрак и тишину безлюдного дома. – Включи-ка голову наконец, быть может, и поймёшь причину?

***

Проходит семь лунных дней по календарю и столько же вежливых приветствий от Фукудзавы, каждое утро читающего на балконе глупые человеческие книги, и Мори тоскливо смотрит на него – но всё равно совсем не понимает. Он бросает лёгким, заученным движением в котёл плоды сушеной вишни, отламывает хрупкое крыльце яркой жёлтой бабочки, пригвождённой к широкому стенду, пальцами разминает круглый бутон белой розы на крупные лепестки, и, не переставая помешивать кипящую воду, едва слышно произносит давно заученные слова. Пальцы бегают по испещренным текстом страницам скорее для верности, чем из необходимости; он помнит наизусть каждое заклинание из тех магических книг, которые прячутся между рядами потрепанных сборников художественной литературы в его объемной домашней библиотеке, но даже так, самые опытные маги иногда допускаются ошибок – по запястью поверх плотного хлопкового докторского халата неплотно вьется змейкой тонкий, но прочный кожаный шнур с почти десятком защитных рун, выбитых на оплетенных камнях сапфирового кошачьего глаза. Элис привычно внимательно наблюдает за процессом с высоты платяного шкафа, видит каждое движение точных бледных рук, ловит каждый рваный выдох в безостановочном тихом шёпоте, считает долгие мгновения до завершения ритуала. Когда Мори гасит длинные языки лазурного магического огня одним лёгким взмахом ладони, достает тёмную глубокую пиалу, накрытую ситцевой марлей, и принимается медленно переливать жидкость из чугунного котелка, она изящно спрыгивает на гладкую поверхность стола и строго приглядывается к получившемуся зелью: прозрачное, с легким янтарным оттенком, насыщенно пахнет сладкими травами и едва уловимо – кислинкой плотной вишни. – Ты был неосторожен, – важно констатирует она, заглядывая в его глаза – потемневшие от магического истощения, взамен мягкого лавандового они сейчас имеют хищный пурпурно-винный оттенок. – Тебе не помешало бы немного отдохнуть, Ринтаро. – Я закончил с заказами, можно и сделать перерыв, – соглашается Огай, нетерпеливо стягивая резинку, туго стянувшую волосы в короткий низкий хвостик. Он выходит на свой узкий балкончик, пальцами выбирает из кучи мелочей, наполняющей его карманы, гладкую картонную пачку сигарет и опирается поясницей о перила, закуривая одним лишь щелчком пальцев. Втягивает в себя мятный привкус табака, слегка приглушенный плотным фильтром, аккуратно стряхивает в пустой цветочный вазон пепел – может быть, ещё пригодится. Позади слышится тихий шелест ткани. Элис, вдруг оказавшаяся в поле зрения, одним легким движением запрыгивает на тонкие перила. – Доброго вам вечера, Фукудзава-доно, – откидывая голову назад, произносит он. – Вам тоже, – коротко, но тепло раздается в ответ. Между ними лишь жалкий метр расстояния, созданный тонкими балконными перегородками – настолько незначительный, что Мори спиной чувствует, как Фукудзава осторожно поднимает правую руку. Он был бы не против, коснись Юкичи его плеча, затертого воротника лабораторного халата, бледной шеи, тонкой полосой виднеющейся из-за этого самого неопрятного воротника; увы, Элис вальяжно проплывает мимо, снисходительно отираясь пушистым боком о чужое оголенное запястье, и Фукудзава медленно опускает широкую ладонь ей на макушку, бережно оглаживая её шерсть вдоль тонкого изгиба позвоночника вплоть до основания распушенного хвоста. Она тихо мурчит, но под ласки сама не подставляется – горделиво ждет, пока грубая смуглая рука снова бережно опустится на голову и медленно пройдется ниже. И методично бьёт Мори хвостом по локтю. Когда уже этот болван обратит внимание? – Что-то она сегодня не в пример покладистая, – низким голосом проговаривает Фукудзава, и Мори прикрывает глаза, чувствуя, как по позвонкам шеи бегут мурашки – будто это его только что ласковой ладонью огладили. – Видано ли… – он разворачивается лицом к соседу, одаривает его беглым взглядом из-под опущенных ресниц, но глаза его округляются, как только они сталкиваются взглядами, – …о. У Фукудзавы на плече – свежая перевязь белых бинтов. – И где же вас так угораздило? – Мори тянет пальцы в желании залечить ранение одним лишь пустяковым касанием, но вовремя себя останавливает. – Я-то думал, легендарный Серебряный волк достаточно ловок, чтобы не нарваться на пулю. – Брали преступника на горячем, – серая бирюза чужих глаз сверкает сталью раздражения от столь язвительной реплики – Огай не может отказать себе в садистском удовольствии на мгновение залюбоваться. – Я прикрывал подчиненного. – Какой же вы самоотверженный и благородный человек, – он хмурится, пусть на губах и продолжает играть легкая ухмылка – с его губ эти слова звучат больше упрёком, нежели похвалой. – Но на такую опасную миссию – и без врача? Юкичи удивленно вздергивает бровь. – Бинты наложены криво, ни один уважающий себя доктор такого бы не допустил, – торопится объясниться Мори своё логическое умозаключение. – Ещё часок так походите, и плечо начнет отекать. Полагаю, что вы её ещё и не обработали, как следует? Хотите, чтобы попала инфекция? – Наш штатный врач в командировке, – Фукудзава оправдывается гордо, но глаза стыдливо опускает. – Не могу оставить вас в таком состоянии. Позвольте исправить это недоразумение? – вылетает из уст как-то само. – Всё-таки, я тоже в своём роде доктор. – Вы фармацевт, – качает головой Юкичи, – но… если вас не затруднит, конечно. Мори кажется, что он замечает на чужих тонких губах тень улыбки.

***

Фукудзава прекрасно понимает, что Мори совсем не тот человек, за кого себя выдает. Легко и гордо представляя себя врачом-фармацевтом, он явно многого о своей деятельности не договаривает: у него все полки в странных разноцветных веществах, подписанных латынью, старые книги украшены деревянной резьбой, позолотой и драгоценными камнями, шкафы забиты пожелтевшими свитками, сухоцвет в баночках при свете бледной вечерней луны отсвечивает неоном, на сложенных в рамки камнях выбиты таинственные руны, в узкой щели между стенкой и шкафом задвинута довольно ухоженная и крепкая метла, а в чашке с его якобы травяным болеутоляющим чаем почему-то плавает маленький красивый синий жучок – Юкичи видит это всё, сидя на грубой низкой табуретке посреди захламленной тесной комнатки, пока Мори порхает тонкими пальцами над его плечом, с трепетной осторожностью нанося холодную заживляющую мазь на горячую пульсирующую рану. Он нежен настолько, будто перед ним стоит дорогая фарфоровая кукла, которая может треснуть от одного неправильного прикосновения, а ведь Юкичи выше него на полголовы и тело его годами закалялось суровыми долгими тренировками под пылающим знойным солнцем. – У вас даже шрама не останется, – заверяет доктор с ноткой самодовольствия в голосе. Фукудзава задумчиво качает головой и в его словах даже не сомневается. Он видел тот свет, который озаряет чужую обитель в полнолуние, различал силуэт маленькой девочки, мелькавшей за плотно сдвинутыми шторами, замечал легкую дымку свечения, иногда заволакивающую паутинку-узор на радужке чужих глаз, слышал таинственный шепот заклинаний на неизвестном ему языке. Он не знает, какими словами можно описать ту природу, к которой принадлежит Огай, но уверен: это что-то, что находится за гранью привычной человеческой жизни и людских способностей, древнее, неукротимое, могущественное – странное, необъяснимое чувство, но от этого таинственный образ всегда слегка наигранно неуклюжего, очаровательного в своей обманчивой простоте доктора привлекает его ещё больше. Мори строит из себя воплощение трогательной беззащитности и неоспоримой невинности, но в каждом его поступке чувствуется лисья хитрость и осторожность – он и соблазняет продуманно, медленно и уверенно отравляет кровь нежными прикосновениями, ловким двусмысленным флиртом, сладкими словами, прикрытыми, но такими очевидными заигрываниями и горящими взглядами, отравляет всем своим естеством. Фукудзава давно испил бы этот яд до последней капли, но Огай слишком явно дразнится, играя с ним в кошки-мышки, всё больше разжигает пламя страсти и желание заполучить возможность сделать его своим, словно драгоценный трофей, за разгаданное хитросплетение загадок. Он высокомерно считает, что подавать на блюде – как себя, так и сокровенную правду – слишком скучно, он капризно хочет, чтобы Юкичи обо всём догадался сам и в награду забрал то, что считает для себя достойным. Он не знает, что у Фукудзавы есть свои правила для этой игры. – Когда-то один странный, но очень мудрый мужчина предсказал мне мою судьбу, используя обычные игральные карты, – тишина прохладного вечера кажется привлекательно уютной, и обычно Огай первым начинает любые беседы, особенно на темы, касающиеся магии и фатализма, но в этот раз он настолько сосредоточен на своей ответственной работе, что едва дышит. Видеть его таким строгим и молчаливым сейчас немного… непривычно. Завораживающе. – Он сказал, что я найду своё предназначение в осколках кошачьего глаза. – Не знал, что вы верите в подобные вещи, – спустя несколько длинных мгновений раздаётся ответ. Голос Огая звучит слегка растерянно. – Никогда не верил, – честно говорит Юкичи, качая головой. О странных снах он предпочитает молчать, – но с недавних пор у меня появилась необъяснимая страсть к мистике. Мори поднимает на него нечитаемый взгляд своих пурпурных блестящих глаз, и Фукудзава мгновенно спешит спрятать дрогнувшие в ухмылке губы за краем чашки с так и недопитым ещё чаем. Стоит отдать доктору должное: он выглядит слишком спокойным для человека, в чьем доме лежит несколько сотен книг по колдовству и зельеварению. – Звучит не только странно, но и жутко, – Огай хмурится, презрительно фыркает и продолжает процедуру; в его руках на этот раз оказывается плотный моток стерильного бинта, и он делает первый оборот вокруг предплечья. Фукудзава молчит, задумчиво смотрит перед собой – Элис, расположившаяся на шаткой стопке толстых книг, безотрывно наблюдает за ним в ответ. – Возможно, это была тонкая насмешка над вашей бесконечной любовью к хвостатым? Не подумайте скверного, я тоже души не чаю в своей малышке. – Он был очень мудрым человеком, но любил хороший юмор – и я всегда считал, что эти его слова тоже были случайной шуткой в понятном только ему духе. Фукудзава поднимается со своего места раньше, чем доктор успевает закончить. Огай собирается громко возмутиться, но Юкичи смотрит сверху вниз так мягко, осторожно берет за руку, согревая ледяную бледную кожу; он молчит, но его молчание для Мори всегда понятнее любых слов в этом мире – осторожно убирает тёмную прядь выбившихся из хвоста волос за ухо, проводя едва ощутимо по острой линии челюсти, касается пальцами подбородка, всего в нескольких миллиметрах от удивленно приоткрытых губ, кладёт широкую ладонь на чужую грудь, пытаясь ощутить сердцебиение. Огай может лишь цепляться за чужой локоть, хватать пересохшим ртом воздух и со стыдом осознавать, что краснеет сейчас до самых кончиков ушей. – Однако сейчас я, кажется, наконец-то понял, о чём он говорил. Это так странно: никто из них никогда не был особо сентиментален, но они замирают, глядя друг другу в глаза, и всё понимают без слов. Юкичи скользит ладонью по руке чуть выше, до запястья, и мягко обхватывает его, разглядывая. – У вас очень красивый браслет… это кошачий глаз? Заинтересованность в хриплом низком голосе Фукудзавы наигранная, но Мори находит его попытки очаровательными. Он улыбается с каждым словом всё шире, их лица оказываются всё ближе, широкая ладонь Юкичи ложится на его затылок – и на последнем вздохе, перед тем, как жадно прижаться к дрожащим от смеха чужим губам, он тепло произносит: – Как жаль, что одна из рун раскололась.

***

Первый закат ноября разливается по небу золотом уже опавших листьев и краснотой давно поспевших яблок, заливая дома нежным светом последнего обманчиво греющего солнца, но воздух всё равно становится всё холоднее с каждым появлением луны – поэтому Мори кутает узкие плечи в тёплое чужое хаори, наслаждаясь последней возможностью провести свой день на свежем уличном воздухе, и продолжает увлеченно листать лежащую на раскрытой ладони правой руки книжку. Оказывается, не вся человеческая литература является невыносимо глупой, но что сказать? Он признаёт, что у Фукудзавы во всём, кроме одежды, очень хороший вкус… не без эгоистичного намёка признает, само собой. – Как я понимаю, наш план по порабощению рода людского успешно отменяется, – Элис лениво тянется и устало зевает; они всё утро пекли грушевый пирог, а затем весь день провели в лаборатории, и она очень, очень устала ежесекундно путаться у Огая под ногами. – Видимо, мне звёздами суждено до конца дней быть десятилетней девочкой-кошкой. Мори мягко ухмыляется, когда его левая рука зарывается в непослушную копну вьющихся волос. Фукудзава беспечно спит, улёгшись на чужие колени – он вымотан долгим рабочим днём, непослушными детьми из детективного агентства, требующим внимания возлюбленным – и Огай аккуратно перебирает серебристые кольца длинных прядей, с улыбкой отмечая, как же красиво на их фоне выглядит тонкий ободок белого золота с маленьким сапфировым кошачьим глазом в центре витого узора, что плотно сидит на его безымянном пальце. – Я бы предпочёл сказать, что досрочно откладывается, – он убирает в сторону ещё недочитанную книжку, не заботясь о закладке, и мягко целует открывшийся смуглый висок. Фукудзава всегда тёплый, теплее любого солнца, любого хаори на земле, и от него веет безопасностью, надежностью, уютом – Мори блаженно улыбается, впервые за много веков ощущая звенящее радостью в душе присутствие своего человека. – Лишь до тех пор, пока кое-кто очень упрямый не согласится на обряд Вознесения.