Праздник урожая

В Эргастулуме были свои праздники. Среди них — и праздник урожая. На улице весь день и всю ночь раздавался леденящий душу вой, в переулках мелькали тени, по крышам топали; на балкон мог внезапно свалиться человек, весь в крови, и тут же куда-то спрыгнуть. А перед рассветом на окраине кого-нибудь вешали, кого-нибудь, кто убил больше всех и выжил. К тому времени этот кто-то обычно уже не мог сопротивляться. Если этот кто-то висел день и другой день — его снимали с ветки, и он становился с тех пор неприкосновенным. В каждом баре единожды в сутки он мог попросить стакан любой выпивки, и тот был бесплатным. Единожды в месяц — затребовать любую женщину в борделе. Страйкер в Эргастулуме был новеньким, в этой клетке, расчерченной решетками улиц. Он метался в ней рваной волчьей походкой. «Я сдерживать тебя не буду, — сказал ему Уранос. — Если не сможешь терпеть — вперед. Делай, чего душа пожелает. Сумеречные? Вырежи хоть всех. Обычные не пострадают, а это все, что мне нужно». Такой плавающий запрет очень помогал: Страйкер чувствовал себя свободным в том смысле, что он мог сорваться к чертям, а мог и выждать, пока главы домов не договорятся. То, что он держится, наделяло его ощущением силы. Праздник урожая прокатился по Эргастулуму в октябре, минуя центр, в котором жили обычные. Страйкера попробовали убить в первые же пятнадцать минут. На него напали. На него! Правда, вчетвером. Последнего выжившего Страйкер допрашивал насчет правил, пообещав награду: быструю смерть. Так он узнал про эти крысиные бега, про то, кого можно убивать, кого нет, про ограничения и про дерево на окраине города. Сначала он выполнил свое обещание, а потом с энтузиазмом включился в игру. Вой стеклянной прозрачной волной несся над крышами, в окнах пели: «Приходи ко мне на холм, я буду ждать тебя в венке, я буду ждать тебя под деревом висельников». Нельзя было: убивать обычных, поэтому — минус Марко Адриано и минус его хозяйка. В казармы наемников вообще соваться не стоило, переговоры затянулись, и тамошние были настороже и в постоянной готовности. В остальном — было можно все. Страйкер наконец-то снова почувствовал себя волком. Он уговаривал себя не жадничать. Ему хотелось растянуть удовольствие, взять от праздника все, что получится. К утру, когда край неба уже посветлел, в воздухе разлилась первая свежесть, и проснулись птицы, Страйкера вешали на дереве. Горели костры, пламя их стало гораздо бледней в поредевших сумерках. У костров пели, пили и смеялись. Дым стелился над землей, прошивал травы запахом жареного мяса и острого перца. Тот, кто накинул Страйкеру петлю на шею, его боялся. — Не строй иллюзий, — сказал ему Страйкер. — Мне просто скучно. Его палач потел, вонял и трясся. Страйкер оскалился ему в лицо. Ему казалось, он понял истинную суть праздника и следовал ей, следуя правилам. В любом случае, скучно ему не было. Наконец-то. Его повесили на дереве, и он повис, напрягши мускулы. Руки ему сковали, но что такое для него оковы. Он разорвал их, схватился за веревку, чтобы ослабить давление на шею, и так и остался висеть. Костры погасли, все разошлись. В воздухе пахло гарью, солнце поднялось большое и жаркое, как сковорода, полная растопленного жира. Страйкер вскоре вспотел, жилет повис на нем горячей тяжелой тряпкой. Ближе к вечеру, когда душная жара спала, к дереву пришла Беретта. Страйкер узнал ее по шагам и запаху. Она обошла дерево кругом, прислонилась к стволу и зажгла сигарету. Дым. Страйкер слышал, как шипит при каждой затяжке табак. Говорить он не мог из-за напряженного горла. — Ну, развлекайся, развлекайся, — Беретта докурила, раздавила окурок и ушла. Хотелось пить. Солнце зашло, взошла луна и долго пялилась на Страйкера — сначала смотрела в лицо, потом высокомерно взглянула на него свысока, чуть позже — равнодушно скользнула лучом по спине. Страйкер весь задубел или даже замерз, словно бы превратился в один напряженный мускул. Очень хотелось пить, но ощущение бесцельности, которое иногда посещало его в периоды ожидания, все не наступало. Весь следующий день он продремал. Под его веками бродили горячечные ласковые сны, он иногда пробуждался, смотрел сквозь ресницы в мир, какой-то весь белесый и выцветший, и засыпал снова. Его пришли снимать на заре третьего дня. — Он же дохлый. Воняет вон… — Сам ты дохлый, — просипел Страйкер, потирая шею. — Понюхал бы я тебя, провиси ты на ветке двое суток. Пить. — У нас нету, — растерянно сказал сумеречный. Страйкер присмотрелся к нему. Глаза жгло, как будто он долго плакал, причем потом вместо слез. Ранг на жетоне у сумеречного был какой-то совершенно игрушечный. Страйкер схватил его за плечо, поморщился от характерной сумеречной вони, и вонзил зубы в шею. Сумеречный взвыл — слабая тень воя, который несся по улицам два дня назад. Страйкер пил. Тот, кто съест курицу — не станет цыпленком, тот, кто выпьет крови сумеречного — в него не превратится. Во рту стало солоно, почти горько. Страйкер отшвырнул от себя сумеречного, зная, что тот вскоре умрет от потери крови. — Сударь, — другой сумеречный с поклоном протянул ему какое-то украшение в открытом деревянном сундучке, не обращая внимания на то, что его спутник агонизирует рядом. — Со времени основания Эргастулума вы первый, кто… — Заткнись, — Страйкер вытянул из сундучка то, что оказалось браслетом: цепочка и вместо пластины на ней — веточка. Судя по запаху — того самого дерева, на котором он висел. — Я должен объяснить вам правила… Страйкер молча смотрел на него. В теле клубилась нехорошая надломленная слабость. Ему нужно было размяться и домой. Он чувствовал себя нечистым. — Ну? — В любом баре — один стакан того, что захотите, бесплатно. В любом борделе — одна женщина ежемесячно, бесплатно. В остальном… — сумеречный помолчал. — На один день, осенью, город ваш, мастер Бод. — Мастер Бод? — Господин деревьев на жаргоне. Сумеречный снова поклонился. Страйкер понял, что улыбается. Следующие три дня он спал, а когда проснулся — почувствовал себя и впрямь деревянным. Ему помогла разминка. Ладони то и дело немели, на них остались следы от веревки — как будто по коже проползла толстая ядовитая гусеница. Потом Страйкер оделся в выстиранную форму, ощущая непривычную свежесть всего вокруг и удовольствие от нее: от чистой формы, которая пахла солнцем, от собственной чистой кожи, от того, какие ясные, гладкие тонфы у него за плечами. Он пришел в «Бастард» и уселся за барную стойку. Галахад вылупился на него: — Мы закрыты, — потянулся куда-то под стойку и замер, когда Страйкер показал ему правое запястье, с браслетом и веточкой. — Стакан лучшего из того, что у вас есть. Этот сумеречный держался с достоинством. Но. Страйкер смотрел ему в спину и знал: какой-нибудь год, даже чуть меньше, и город будет его — пусть и на одни сутки. И этот сумеречный будет его, и… — Марко. Где? Я желаю воспользоваться своим правом. — Позвольте, я помогу, — вкрадчиво предложил Галахад, становясь мягким, улыбчивым, почти подобострастным. — Любая девочка, какую захотите. Высокая, маленькая, блондинка, брюнетка, рыжая? — Марко Адриано, — в тон ему ответил Страйкер, продолжая улыбаться. Галахад пристально вглядывался в него, забыв держать эту свою угодливую масочку. — Я здесь. Марко стоял на лестнице, очень красивой лестнице, надо сказать — с чугунными витыми перилами, прихотливо изогнутой. Спускаясь по такой лестнице, любая женщина будет выглядеть королевой. Марко Адриано на ней выглядел усталым наемником после бессонной ночи. Страйкер молча показал ему запястье. — О, — Марко с силой потер лицо ладонями. Белки у него были все в полопавшихся сосудах. — Он выбрал? Галахад посмотрел на него с сожалением и печалью. — Он выбрал. «А. Идем, — Марко поманил Страйкера, как ребенка. — Комнаты на втором этаже. Тонфы оставишь? Страйкер с хрустом сжал кулак и оскалился. — Ну, нет так нет, — покладисто согласился Марко. Они поднимались по лестнице, Страйкер смотрел Марко в затылок и кипел: он не хотел ссоры. Но теперь — был неимоверно зол. На втором этаже потертый, но все еще притворяющийся элегантным палас заглушал их шаги. — И кого же… Страйкер втолкнул его в первую же комнату, пнув дверь так, что та со стуком ударилась о стену. Какая-то девица, сидевшая у окна, оглушительно завизжала. — Пошла прочь, — рявкнул на нее Страйкер, — и дверь закрой. Он швырнул Марко на кровать прямо от двери, с удовольствием ощущая свою силу. Он мог бы выбить им окно. Марко, с размаху влетев в пену неубранной кровати, устало подгреб подушку под щеку и сказал: — Любая девица, какую хочешь, Страйкер. Я не девица. — На кой черт мне девка? Хочешь разборок? Иди, зови этого, не знаю какого, чтобы разобраться в правилах. Мне-то что. Я-то подожду. В нижнем зале. Хочешь, чтобы я ждал в нижнем зале? Посмотрим, какую выручку сегодня снимет ваше заведеньице. — Да похуй, — Марко устало прикрыл глаза. — Делай что хочешь, только я сейчас отрублюсь. — Тяжелая ночь? — Страйкер медленно остывал. — Тяжелая жизнь, — Марко закрыл глаза. Веки его казались воспаленными и полупрозрачными. «Главное — не спугнуть», — подумал Страйкер, склонившись над Марко. Тот лежал — черный на белом, своего рода украшение на подложке. Страйкер взялся за галстук и потянул его, приподнимая голову Марко над подушкой. Тот не открыл глаз, но приоткрыл губы, и Страйкер поцеловал его, думая, что галстук похож на удавку, и что у Марко, наверное, бывает какое-то свое время, в которое он висит на дереве своих обязанностей и думает только о том, чтобы не умереть. Марко отвечал на поцелуи с промедлением, отчего они казались ленивыми, томными, нежными. Страйкер раздевал его с затаенным предвкушением, с каким разворачивают подарки. Сначала снял ботинки. Потом пиджак, рубашку — пуговички, пуговички — галстук, брюки (сам он разделся небрежно и быстро, побросав одежду на пол как попало). Еле слышное, но оглушительное шуршание одежды, простыней, вздохов Марко — сонных и каких-то теплых — окутало его. Страйкер чувствовал, как замедляется, как движения его становятся все более плавными. Марко согнул одну ногу в колене, Страйкер уселся ему на бедра, и получилось, что нога Марко стала ему своеобразной опорой. Марко лежал перед ним, раздетый наполовину — рубашки Страйкер снимать не стал. Очень спокойное, усталое лицо, шея, ключицы и грудь, нежно-розовые, очень бледные соски, на животе такие мускулы, что даже в состоянии покоя они казались напряженными. — Ты спишь что ли? — Страйкер говорил нарочито грубо. — Угууууу, — Марко сонно вздохнул. Просто сонно, но Страйкеру показалось, что сладко. Он наклонился и повторил, шепнув: — Ты спишь? Марко, помедлив, тяжело поднял руку, погладил его по голове, взъерошил волосы, то и дело останавливаясь, словно бы и правда засыпая. — Угууу… Страйкер, потянувшись, раздвинул его колени, погладил плечи, грудь — соски Марко тут же напряглись — живот, спустился к паху. Марко там был горячий, слегка потный. Чуть медленнее, чем соски, у Марко набух член. Страйкер гладил его и пристально смотрел Марко в лицо: его брови разгладились, губы налились. Марко глянул из-под ресниц — бессмысленно и пусто, улыбнулся, словно бы рефлекторно. Страйкер поцеловал его в уголок рта, устроился между его колен. Марко лежал перед ним, свободно раскинувшись, и оттого казался бесстыдным. Он словно бы доверился Страйкеру, и чем дальше, тем больше тот в это верил с изумлением, почти опаской. Они расстались с Марко плохо: в шуме и пыли, и отчаянии. Страйкер теперь так это и вспоминал — время неопределенности, скомканный черновик встречи, которую он себе придумал и потом ждал ее, как подарок, который задолжала ему сама жизнь. Вот уж кто никому ничего не должен. Потом был кусок неизвестности и тишины, и Страйкер все ждал, что в доме, в котором они с Береттой и остальными остались, зависли, как мухи в начавшей густеть смоле, в одну из ночей по вентиляции пустят какую-нибудь отраву. Что происходило с Марко и у Марко он не знал, а узнавать — страшился. Страйкер положил обе руки Марко на бока и подтянул его поближе, испытывая пронзительное звериное удовольствие просто от того, что он может это сделать, и Марко позволит ему это. Марко позволил, только глубоко вздохнул. — Эй, ну не спи. Я же сейчас тебя трахну… Страйкер облизал палец, на пробу толкнулся им между ягодиц Марко. Тот болезненно поморщился, и эта гримаса отозвалась в Страйкере мучительным эхом. Марко был зажат, запечатан и невинен, каким бы смешным в отношении него это ни казалось. Страйкер погладил его по внутренней стороне бедра и с благодарностью поцеловал в губы. Марко пах Марко. Его запах поднимался над его телом невидимой глазу дымкой и окутывал Страйкера. Ничего определенного в этом запахе не было: под внешними наслоениями он просто пах собой. У Страйкера эйфорически шумело в висках. Он лизнул Марко в нежное местечко за ухом, Марко повернул голову, подставляясь. Страйкеру показалось, словно в грудь его с силой ударила тяжелая, невидимая волна. Он лег на Марко, и тот напрягся, чтобы выдержать его вес. Он был сильный, он мог выдержать Страйкера. И Страйкер двинулся — волной. Прибоем. Ему хотелось, чтобы Марко тоже в нем захлебнулся. Марко приоткрыл рот, лицо его разрумянилось. Он глубоко задышал. Страйкер подхватил его под бедра, притерся своим членом к его. Вперед, назад, еще. Марко сжал коленями его бока, забросил руку ему на спину. «Страйкер…» Простыни шуршали, сбиваясь в ком. Движение, движение. Солнце рябило в окне, на стену ложились мутные неразборчивые тени. Марко тяжело сглатывал, у Страйкера шумело в голове — словно бы и правда прибой или шелест дерева висельников. — Страйкер! — в этот раз Марко вскрикнул, неожиданно остро и пронзительно, выгнулся в руках Страйкера так сильно, что Страйкер краешком сознания испугался, что его уронит (упустит, и он ускользнет из его рук навсегда), и обмяк. И посмотрел на Страйкера взглядом из-под ресниц — блестящим и удовлетворенным, а потом вдруг ловко перевернулся вместе со Страйкером, подгреб его под себя и уже сам двинулся — волной. Которая накрыла Страйкера, ослепительная, оглушительная, сияющая, прозрачная насквозь — и за ней было отражение солнца.

* * *

Марко во сне зяб, осенний вечер был свежим и ветреным, и Страйкер укрыл Марко одеялом, но тот все равно жался поближе — и Страйкер не имел ничего против. «Бастард» осторожно проснулся. За дверью суетились, явно приглушая голоса, когда проходили мимо. С улицы неслись крики зазывалы. Страйкер прижимал к себе Марко, лежал, вытянув руку и разглядывая ее — темную в темноте — и думал что-то бессвязное, но, вместе с тем, определенное, про город, праздник урожая и принадлежность. Страйкер готов был нести ответственность за то, что ему принадлежало.