Пусанские мальчишки

Дверь за спиной закрывается, а в лицо летит мелкий колкий снег, тут же тающий. Припорошенная дорогая чёрной скользкой змеёй стелется под толстой подошвой. Рядом только Чимин – им на один и тот же автобус. Чонгук почти чувствует запах океана, сырой рыбы и маминого кимчи, едва только подумав о доме. Пак рядом прикуривает отвратные толстые сигареты – даже дед Чона такое дерьмо не курил. Это те едиственные, что им втихую от менеджеров поставлял Юнги. Видит Бог, если бы в Корее не было всё так сложно с наркотиками, то Мин был бы барыгой, но реальность никуда не делось, поэтому у него теперь сеть кафе-мороженных. Фонари и неоновые вывески пачкают его лицо кислыми, но тёплыми красками, подсвечивают прямые ресницы, плавают бликами в глазах и высветляются на спинке ровного носа. У Чимина морщинки в уголках глаз и заломы на носогубных складках, чёрные коротко стриженые волосы и немного уставший взгляд. Он лощёный, ухоженный, у него всё ещё не заросли проколы в ушах и вмятины на пальцах от крупных колец. Он больше не резвый смешливый пусанский мальчишка со сдвинутой козырьком назад кепкой и слишком громким голосом. Чонгук кидает на него взгляды и думает: а что теперь будет с ними. Такое бывает в их индустрии. Такое случается в армии, где одни парни, случается на войне. Просто когда ты айдол – даже со стаффом встречаться не стоит, и с девушками из своих – не стоит, тебе вообще много чего не стоит. Такое правда бывает – просто об этом не говорят, это не обсуждают, но все и так всё прекрасно понимают. Такое приключается: когда ты переполненный гормонами мальчишка – гиперактивным жадным до внимания и ласки резвым щенком – тычешься влажным холодным носом в шею старшего, который не намного-то и старше, но всё понимает и утягивает тебя под свою куртку, одеяло, крыло. Такое продолжается: когда вас только семеро в этой бездне чужих людей, а старший, который всё ещё не намного старше и уже значительно ниже – или ты уже выше? – теперь, может быть и братом, и чуточку мамой, и тем, о чём не говорят, но знают – рваным теплом по коже, в подсобке, в ванной комнате и в хрупкой клетке из рёбер. Автобус дышит пылью, бензином, парфюмом и горькими сигаретами Чимина, севшего у окна. У Пака наушники, чёрная маска прикрывает нижнюю часть лица, и громкое «тридцать шесть» увязло где-то в глазах. Огни Сеула сменяются вязкой темнотой по бокам от трассы, и кажется, что там, куда не падает свет фонарей, нет ничего – только шоссе, а по бокам беспросветное, пустое, тёмное ни-че-го. Между Сеулом и Пусаном простирается бездна, и они с Чимином едут в старом автобусе по шоссе, пролегающему через неё. - Вот и всё. Что планируешь дальше? - голос хён тихий, глубокий, зыбучий. Наушники всё ещё в ушах, но Чон знает, что в них ничего не играет и не играло. - Я не знаю. Вы как-то все в своё время поначинали свои бизнесы, а я жил той славой и никуда со сцены не собирался, - Чонгук шкребёт затылок короткими ногтями. Волосы ужасно отросли – надо бы подстричься. - Если хочешь, можешь присоединиться ко мне, я всё равно искал компаньона, чтобы управляться с клубами. - Звучит неплохо. – Чон ещё много чего хочет спросить. Про то, что будет дальше – не о работе. О том, что случается и случилось-таки не раз. О том, что не нужно обсуждать – нельзя, вообще-то. Они с хёном соприкасаются рукавами, и это единственное ощущение, которое существует сейчас для Чонгука. Вот он Чимин – родной, правильный, тёплый, свой. Но сейчас они уже тридцать четыре минуты, как официально не айдолы, и есть вещи, которые между обычными нормальными мужчинами не случаются. Чонгуку тридцать четыре – в таком возрасте заводят семьи. А Пак даже старше – всё ещё не намного, но от этого не легче. Но. Чон чувствует небольшую худую ладонь в своей, холод металла, и видит небольшой ключ от квартиры Пака. Чонгук понимает: скоро Пусан, и у них с хёном там один общий дом, где уже (не)мальчишки друг с другом снова случаются.